По мере приближения к Кжишкову движение становилось все более оживленным; проезжали подводы, всадники, гнали пленных, неведомо где захваченных, полуголые крестьяне тащили на веревках огромные камни. Хлеб местами еще не успели убрать, поля были попорчены, вытоптаны копытами рыцарских коней. После довольно долгого пути Генрих с оруженосцами поднялись наконец на пригорок и увидели в долине оба лагеря.

Долину прорезала речушка с зарослями ольхи вдоль берегов, только она и разделяла станы поляков и немцев. Лагерь кесаря был расположен так близко, что среди сотен белых шатров можно было различить высокий синий шатер Барбароссы с развевающимся флажком. Шатры поляков стояли под самым пригорком, тесно лепясь один к одному; раскинуты они были неряшливо, плохо укрепленные полы хлопали на ветру. Посреди польского лагеря выделялись три шатра побольше - два красных, Болека и Мешко, и один круглый, на русский манер, шатер Казимира.

Первым заметил трех всадников слуга Яксы и побежал известить князей. Казимир поспешно вышел навстречу, придержал Генриху стремя. Генрих, откидывая забрало и укрепляя его ремешком, внимательно смотрел на лицо брата, такое знакомое в каждой своей черточке. Казимир был очень бледен, глаза его сверкали мрачным огнем из-под нахмуренных черных бровей.

Спешиваясь, Генрих заметил за лагерем кесаря темные облака дыма. Это горели города и села.

– Глогов сожгли...
– обронил Казимир.

Генрих, ничего не отвечая, обтер пыль с лица краем своего широкого белого плаща.

Их окружили рыцари, но тут показался Болек; легкой, пританцовывающей походкой он подошел к брату и потащил его в шатер - побеседовать с глазу на глаз. Болеслав старался держаться спокойно, но это плохо ему удавалось. Он был в длинной, до колен, сорочке, и лихорадочно теребил свой пояс, то отстегивая, то пристегивая украшенный медными бляшками меч. Генрих не задавал вопросов, да это было и не нужно, Болек сам начал рассказывать:

– Кесарь уже знает о твоем приезде. Гедко вчера известил меня из Познани, а я передал Владиславу.

Оказалось, что Владислав Чешский распоряжается в польском лагере, как у себя дома. Сам Фридрих сказал Владиславу, что предпочел бы вести переговоры с Генрихом, а он, Болеслав, хочет мира любой ценой.

– Любой ценой?
– переспросил Генрих и испытующе глянул на брата, которому явно стало не по себе.
– Неужто мы не можем драться?

Болеслав размашистым жестом указал на лагерь кесаря, как бы говоря: "Где уж нам тягаться с таким огромным, могучим войском?" В шатер вошел Мешко, худой, бородатый, длинноногий, и поздоровался с Генрихом, как обычно жуя слова.

– Болек говорит, что хочет мира любой ценой, - сказал Генрих.

Мешко промолчал, но Болеслав ужасно заволновался.

– В общем, после полудня ты поедешь к кесарю, - обратился он к Генриху.
– Говори с ним, как хочешь и о чем хочешь. Надеюсь, он не потребует, чтобы у меня отняли мое княжество.

Мешко сплюнул, опять пожевал губами и, после недолгого молчания, спросил:

– А чего же, по-твоему, он потребует?

Болеслав закружил по шатру, встряхивая красивыми черными кудрями.

– А еще речь пойдет о Владиславе, так ведь?
– безжалостно прибавил Мешко.

– Ну, а если мы отступим?

– Нет, не отступим, - сказал Мешко.
– Я Познань не отдам! Договаривайся сам с кесарем. Чех все сделает. Генрих ему поможет. Сам все улаживай.

Генрих с изумлением взглянул на Мешко. Видно, тот твердо решил предоставить Болеславу одному расплачиваться за проигрыш. Впрочем, это понятно. Но Генрих только теперь впервые осознал, что на карту поставлена власть Болеслава.

Братья вышли из шатра: им доложили о приходе чешского князя. Князь этот и впрямь расхаживал, как хозяин, по лагерю своих родичей - ведь они были его племянники, сыновья его сестры. Он поздоровался с ними без всяких церемоний, похлопав каждого по плечу.

– Слава богу, Генрих, наконец-то ты здесь!
– обрадованно сказал он. Теперь все пойдет как по маслу, считай, что дело сделано. Светлейший кесарь ждет тебя, он, похоже, очень тебя любит - так он, во всяком случае, говорит. Вот мы втроем все обсудим, и по домам. Мне ведь надо спешить коронация!

Генрих удивился.

– Да, да, - подтвердил Владислав, - я буду королем, кесарь обещал меня венчать.
– И, обращаясь к Болеславу, прибавил: - Ну, Криспус, не унывай, все будет хорошо. После полудня над моим шатром три раза поднимут щит на копье. Это будет знак, что кесарь ждет Генриха к себе. Впрочем, воевода Збылют обо всем знает, мы с ним уже договорились. Так-то! А завтра прощальный пир у кесаря. Ха-ха!

Он удалился, смеясь. Братья вместе с Казимиром вернулись в шатер, слуги внесли миски с едой, но есть никому не хотелось. Генрих сел в угол и задремал. Было жарко, в воздухе разносился лагерный смрад и шум. Генриху вспомнились прохладные осенние вечера и беседы с Барбароссой в замке у Виппо. Прошло только шесть лет, но как все изменилось!