— Вот еще какая история… Взамен отозванного Вильямса из Англии уже отплыл к нам новый посол. Фамилия его Кейт. Французское посольство в панике.

— А при чем здесь Бестужев?

— А при том… Объясни государыне, что Лопиталь с отъездом Вильямса наконец-то вздохнул свободно. Раньше как было? Английский посол вел свои дела непосредственно с канцлером, а французы довольствовались вице-канцлером Воронцовым. Это было не по рангу, унизительно, вообще, словно подпольно. Сейчас приедет английский посол, и, естественно, французы боятся, что вся проделанная ими работа полетит к черту. Но один Кейт не опасен. Это все понимают. А вот вместе с Бестужевым он может наломать дров. И опять английская политика войдет в силу.

— Я думаю, не стоит так откровенно вмешиваться в отношения двух посольств, — вздохнул Иван Иванович.

— Да как же не стоит-то, Вань? — небольшой ротик Петра Ивановича обиженно поджался. — Ты послушай, что раньше-то было. Лопиталь явился к Воронцову и говорит: «Граф, вот депеша, только что полученная мною из Парижа. В ней говорится, что если в десять дней канцлер Бестужев не будет смещен, я должен буду вести дела с ним, а с вами прекратить всякие отношения».

— Бестужева нельзя убрать, кроме как арестовать его, — голос Ивана Ивановича был столь тих, что трудно было понять, отмахивается он от братьев или объясняет им особенность ситуации.

— Я, Вань, не прочь. Я арестую. Ты только все государыне объясни. Их величество против сей акции возражать не будут. И опять же ситуация с Апраксиным, вы понимаете, о чем я говорю? — обратился Александр к братьям.

— Степана я не отдам! — обозлился Петр. — Если он и виновен, то не виноватее прочих.

— Вот и я говорю… А кто эти — прочие? Первый из них — канцлер Бестужев. Так я говорю аль нет?

— Ванюш, ты что раздумываешь-то? Сколько нам подлюга Бестужев крови попортил?

— Попортил, — согласился Иван Иванович.

— А если тебе неприятно эту тему с государыней обговаривать ввиду их пошатнувшегося самочувствия, — вкрадчиво сказал Александр, — то и не надо. Зазря я, что ль, в Нарву ездил? Государыня давно от нас этого ждет, только вслух не говорит. Ей давно уж поперек горла канцлер стоит.

— Поперек, — опять согласился младший Шувалов.

Разговор кончился внезапно, словно в песок ушел. Вдруг стало очень тихо, потом послышались шаги. Дверь распахнулась.

— Выходи…

Никита вышел в гостиную, щурясь от яркого света. В гостиной горели все шандалы, люстры и даже бра в три свечи полыхали пламенем.

— Слышал?

Никита кивнул.

Иван Иванович взял короткую кочергу, помешал угли в камине. Они вспыхнули голубоватым пламенем, оно показалось Никите тревожным.

— Его арестуют?

— Да, видно, подошел его срок. Время приспело.

— Но у них нет улик! — вскричал Никита почти с отчаянием.

— И было бы очень хорошо, если бы их не нашли… — Шувалов резко повернулся, глянул на Никиту искоса, провел рукой по лицу, словно усталость отгонял. Лицо его было красным от жара. — Не хочу крови, — добавил он глухо.

— В России не казнят… — голос Никиты прозвучал виновато.

— Лестока пытали… — сказал Шувалов шепотом, глаза его расширились, на донышке их сгустился страх. — Дыба, шерстяной хомут — Бестужев этого не заслужил… Ах, кабы нашелся человек, чтобы предупредить Алексея Петровича… Я бы возражать не стал. Думаю, что и государыня по доброте своей…

Как знать, если б не говорили они в тот вечер о рыцарях Феррары и о лучезарном жизнелюбе Франческо Коссе, Шувалов и не сказал бы Никите последней фразы. Она просто не пришла бы ему в голову.

А тут вдруг пришла, и Никита согласился во всем со своим сановитым другом. Этой же ночью Никита сочинил короткую, лаконичную записку Бестужеву. «Ваше сиятельство! Из достоверных источников получил я сведения об угрозе ареста для вас. Времени у вас есть — сутки, не более. Записку прошу уничтожить».

Подписывать ее Никита не стал, решил вначале сам отвезти письмецо по адресу, но потом отказался от этой мысли. А ну как Бестужев пожелает его видеть, а там начнет кишки мотать — выспрашивать, откуда получил он эти сведения и можно ли им верить. Никита послал поутру с запиской Гаврилу, дабы назвал он адресата и подтвердил правильность и срочность написанных слов.

Коротенькая записка Оленева объяснила Бестужеву гораздо больше, чем в ней было написано. Он понял, надо быть готовым ко всему, даже к самому худшему.

Не откладывая ни минуты, он велел растопить еще неостывший камин, надел очки, сел к столу и принялся за работу. Он разбирал бумаги, казалось, неторопливо, каждую прочитывал до конца и складывал либо на правый конец стола, либо на левый. Правая горка, она назначалась в огонь, быстро росла, левая полнилась скупо, бумаги в ней лежали аккуратно, подравниваясь кромочкой друг к другу. Эти бумаги должны были при обыске попасть в руки его коллег по Конференции и способствовать оправданию их владельца. Хотя… что они прочтут, что увидят, незрячие? Сейчас им хоть глас Божий крикни с небес — невинен канцлер, они и этот глас не услышат, а коли услышат, будут доказывать с пеной у рта, что это не более как подделка сатаны.