Чувство, которое он испытывал ночью в своем кабинете, ознакомившись повторно с бумагами, приближалось по накалу к высшему счастью. Удивительно, как он сразу не понял истинную цену этим документам. Дата выдачи расписки была убийственной. Вексель был оформлен уже после того, как рассорились с Англией. Это хороший документ. Шувалов любовно разгладил его рукой. Собственноручное письмо Екатерины к Вильямсу, судя по дате, было написано два месяца назад. Видимо, оно было отправлено послу, а потом им же возвращено. Обычное для того времени дело — адресат желает быть уверенным, что его письмо никогда не попадет в чужие руки и не будет использовано против него, поэтому просит по прочтении вернуть ему подлинник. Письмо было длинным, остроумным и оч-чень интересным. Великая княгиня обсуждала здоровье Елизаветы, пьянство наследника, пересказывала, очевидно с его слов, одно из заседаний Конференции. Александр Иванович был на этом заседании и может сам засвидетельствовать: происходящее на Конференции было переврано, видимо, Петр Федорович был пьян. Но главный интерес представляла фраза: «победа Апраксина очень несвоевременна, он не послушался моих советов…» Каких таких советов? Значит, государыня права, были приказы фельдмаршалу!

Третья бумажка была самая интересная. Рука великой княгини (все много раз перечеркнуто, но прочитать можно) начинается сразу с девятого пункта, всего пунктов было три. Текст такой: «То же распоряжение, какое получит капитан, должно быть дано вами сержанту лейб-кампании, и кроме того… (далее замазано)… сержант не отойдет от вас во время исполнения своих обязанностей, что не будет излишней предосторожностью по отношению к вашей особе». Пункт десятый гласил, что в это время должна будет собраться Конференция, дабы объявить о событии… ясно, какое событие они планируют… Похоже, что это указания великому князю, как вести себя при вступлении на трон! А это есть противозаконно и заговор.

Александр Иванович почувствовал, что взмок. Он с кривой усмешкой вспомнил свою первоначальную, непритязательную мечту — иметь на руках документ для шантажа, чтобы Екатерина шелковой ходила. Что ж, эта мечта его исполнилась с избытком. Раньше бы он сказал себе — на этом и остановись, но время сейчас другое. И дело здесь не в азарте, когда силки расставлены и собаки спущены, а в том, что пахнет большими переменами в государстве. Шувалов холкой чуял, что должен быть готов ко всему, он обязан ситуацию в кулаке держать, а там уж поймет, как ее надо использовать.

Сейчас надо докопаться до самого корня, а посему, как ни не хочется, придется ехать в Нарву. Надо самому потолковать с бывшим фельдмаршалом. Кто же другой скажет про великую княгиню: писала она ему приказы или не писала?

Про Александра Белова забыли. Он сидел на втором, а может, на третьем этаже неказистого как снаружи, так и изнутри старинной постройки здания. Когда его вводили в дом — арестованного, без шпаги, — было еще светло, глаза ему, разумеется, никто не завязывал, мог бы определить, какой этаж, но не до этого было. Тогда он только и успел схватить взглядом панораму двух крепостей, очень, кстати, живописную. Бурная Нарва, зажатая между двумя высокими скалистыми берегами, на правой стороне, где он сидел. — Иван-город, на левой, куда он пялился уже двенадцатый день, — Нарвский замок с бастионами Пакс, Виктория и узкой, как кинжал, башней, прозванной Длинный Герман.

На подоконнике можно было лежать — толщина стен достигала более двух с половиной метров. Окно внутри бойницы было крепко сбито и не опошлено никакой решеткой — и на том спасибо. Приходила, конечно, шальная мысль, поэтому размышления о высоте его «темницы» носили вовсе не академический характер: разорвать простыни (в темнице и они были), скрутить вервие, высадить раму. Никого не надо бить по башке, потому что милейший унтер Селиванов без стука никогда не появлялся В камере, стучался, даже когда еду приносил. Александр был уверен, что попроси он помощи у кого-нибудь из офицеров, что заходили в камеру перекинуться в карты и распить бутылку рейнского, то он бы ее получил. Во всяком случае, никто бы не помешал ему перелезть через крепостную стену (что очень не просто!) и романтично вспрыгнуть на резвого коня (только где его взять?). После побега в крепости по всей форме подняли бы шум и гвалт, потом начали бы бумаги по инстанциям писать, а он бы тем временем скакал в Петербург под крыло к Бестужеву.

Но… во-первых, с гауптвахты не бегут, потому что это попахивает полевым судом; во-вторых, нет никакой спешности в той информации, которую он раздобыл. Было еще и в-третьих, туманное, размытое, трудно фомулируемое — главное. Этим главным был ординарец лейб-кампаний вице-капрал Суворов. С одной стороны, он привез письмо государыни с высочайшим «обнадеживанием» монаршей милостью (знать бы точно, что это она сама прислала), а с другой — обыск у Апраксина, а это зримая иллюстрация к тому, о чем давно чешут языки в петербургских гостиных: Бестужев-де в опале, Апраксина-де ждет арест.

Поручик Петенька Алипов — он вхож к штабистам, и планы этого мерзавца, то бишь генерал-поручика Зобина, ему известны — утверждает, что давно послана бумага к Бестужеву с просьбой сообщить в Нарву, правду ли говорит подполковник Белов. Давно послана, так чего он здесь сидит? Эту несуразицу можно объяснить глубокой неприязнью, которую испытывает главный в армии завистник и дурак к вышеупомянутому отважному и исполнительному офицеру Белову. А если не только глубокая неприязнь лежит в корне дел?. Если, посылая его в Нарву, Бестужев что-то проморгал, чего-то не понял? Канцлер должен был предугадать, что появится кто-то, вроде вице-капрала Суворова! Расклад может быть и таким: Бестужев все давно предугадал и сунул Сашину голову в петлю, потому что такая ему была в сей момент выгода. «Ну уж и в петлю, — одернул себя Александр, — Сидение на губе не такое уж серьезное наказание…»

Белов служил Бестужеву с той самой поры, когда тот вызволил его из тюрьмы, куда Александр угодил по делу Лестока. Но вызволил его из тюрьмы канцлер не за красивые глаза, а в обмен на копии с неких писем. Письма эти являлись серьезным компроматом на канцлера, а поскольку он был малый не промах, то хотел получить их у Белова любой ценой. Но Белов тоже был малый не промах и хотел любой ценой их удержать. Никита считает, что делать копии неэтично. Что ж, Богу Богово, Никите Никитово.

Если быть точным, Белов начал службу у Бестужева четырнадцать лет назад в том незабвенном сорок третьем, когда они с Корсаком удрали из навигацкой школы. Тогда они считали, что служба Бестужеву есть служба России. Вперед, гардемарины! Жизнь — Родине, честь — никому!