В школьном музее появится сборник воспоминаний очевидцев трагедии шахты «Богдан», в шурфе которой погибли тысячи земляков, жителей Красного Луча. «Богдан не спит, его гнетут заботы, тревоги мира давят на виски…» — напишет поэт. В этом сборнике посетители музея прочтут и такие строки:

«Я видела, как немцы вели к шурфу двух девушек, красиво одетых, невысоких. Они попятились от шурфа. Их взяли за руки и за ноги и живыми сбросили в шурф. Потом были казнены пятнадцать человек из шахты 7/8, они пели песню, их расстреливали и трупы бросали в шурф. Некоторые, не дожидаясь пули, сами бросались вниз…»; «Зоя Емельченко, двадцатилетняя комсомолка, и ее брат Леонид, пятнадцати лет, были казнены. Стоя у шурфа, Зоя крикнула: «Всех не перестреляете!» Фашист приблизился к ней, стремясь заткнуть девушке рот, и Зоя, схватив его, увлекла с собой в шурф…»

Они вскроют потом заброшенную могилу двух молодых лейтенантов, успевших перед смертью попить молочка, найдут их останки, с воинскими почестями перезахоронят в братскую могилу № 16 села Мариновка, а истлевшие документы отправят криминалистам в Ворошиловград в надежде на то, что удастся установить фамилии офицеров.

Будут и другие дела, необходимость которых и святость для всех очевидны.

Валентине Ивановне Ващенко выдадут на руки документ на официальном бланке с печатью, который она назовет «охранной грамотой»:

«Краснолучский горком КПУ просит все советские, партийные, комсомольские организации и военные комиссариаты оказывать всяческую помощь отряду «РВС» краснолучской средней школы № 1, ведущему поиск без вести пропавших летчиков в годы Великой Отечественной войны. Секретарь горкома партии В. Рудов».

Потом к эрвээсам присоединятся другие следопыты — не только из других школ, но и из других городов: Авдеевки, Гомеля, Москвы. Решением бюро Краснолучского горкома комсомола будет создан объединенный отряд «Сокол-1» — как сказано в документе, «для организации совместного целенаправленного поиска».

Это, надо сказать, целая эпопея… Побывав однажды в Авдеевке у матери легендарного летчика Л. Л. Шестакова, эрвээсы обнаружат «следы» белорусских ребят, тоже посетивших Марию Ивановну: чайный сервиз, преподнесенный ей в подарок, две картины и красивый шелковый платок. Выяснится, что учащиеся Гомельского профтехучилища занимаются тем же авиаполком Шестакова, потому что в полку служил их земляк, дважды Герой Советского Союза Головачев. «Мы почувствовали, — скажет мне Ващенко, хотя как они почувствовали, останется для меня тайной, — что ребята из Гомеля неплохие, и затеяли с ними переписку».

Через год Валентина Ивановна пришлет в Гомель официальное приглашение, и однажды ночью на станции Дебальцево эрвээсы встретят пятнадцать белорусских ребят, приехавших с лопатами, с засученными рукавами, со страстным желанием «делать дело».

А Валентина Ивановна будет писать отчеты в горком комсомола и в гороно, начиная каждый словами: «В ходе операции «Белая лилия» нами установлено…»

Все это, повторяю, будет.

А пока что они молча стояли над огурцами, среди которых лежал комбат, слушали громкие голоса старух и о чем-то думали, о чем — я не знаю. Знаю только, что эти мысли никогда и ни при каких обстоятельствах не пойдут им во вред.

На двадцать шестые сутки первого похода, когда пришло время собираться в родной Красный Луч, карты отряда едва не перепутались…

Случилось так, что ребята, возвращаясь в свой палаточный лагерь, шли через Мариновку маршем, но были остановлены старушкой по имени Прасковья Стефановна Диковенко. Она вышла из хаты на улицу, вытащила с собой тридцатилитровый бидон с молоком и большую эмалированную кружку и стояла, поджидая отряд, с поднятой вверх рукой, как это делают люди в надежде остановить попутный транспорт. Ребята, конечно, затормозили, и Прасковья Стефановна сказала: «Давайте-ка, деточки, покушаем парного молочка». Деточки к таким подношениям привыкли, народ в Мариновке был щедрый и приветливый, угощал и варениками, и пирожками, и самодельным сыром, завернутым в вафельные полотенца, и попробуй обидеть кого отказом. К бидону быстро построилась очередь, и, когда все напились, Прасковья Стефановна вытерла обеими ладонями слезы со щек и вдруг сказала: «А вон там еще один самолет лежит». — «Где, бабушка?» — «А в огороде у Гусева».

Гусева дома не оказалось. Решили ждать и, пока ждали, спустились тропочкой вниз к реке, которая носила странное имя Вильхова и имела не более трех шагов ширины. И только вышли на берег, сразу обнаружили вещественные доказательства: во-первых, самолетные шасси, наполовину ушедшие в ил, и, во-вторых, кусок крыла, торчащий из толстого дерева. Крыло попытались вытащить или хотя бы расшатать, но ничего из этого не получилось, оно буквально вросло в ствол дерева и, кроме того, частью тоже было засосано илом. Не иначе как самолет упал вовсе не в огород, а в реку.

Тут пришел Гусев, высокий сухощавый человек лет сорока. Увидев ребят, он ни капельки не удивился, правда, и не обрадовался, и не без гордости сказал, что самолет все же лежит у него в огороде. Что же касается шасси и крыла, то они оказались в Вильхове по другой причине. Дело было, со слов Гусева, в августе сорок третьего, когда шли в Донбассе самые жестокие бои, а в Мариновке почти никого из местных жителей не осталось, село было под немцем. Как падал самолет, почему упал, в какой именно день и час, Гусеву известно не было. Когда же его семья вернулась в Мариновку, а произошло это сразу после освобождения села, в огороде была большая воронка, наполненная водой, в воде был самолет, а в самолете — летчики… «Летчики?! Прямо вот тут?! Мертвые?!» — «Ясное дело, не живые». — «Сколько их было?» — «Я не считал, — ответил Гусев. — Я тогда пацаном был, вроде вас, а самолет еще шандарахнуло, крыло вон куда унесло». — «А что было дальше, дяденька?» — «Что! А дальше голод был, вы разве в книжках не читали?» Иными словами, горе горем, война войной, хотел сказать этим Гусев, а надо было сажать огород. Отец пригнал откуда-то трактор, засыпал с его помощью воронку и засадил землю «чем бог послал», как выразился рассказчик. А шасси, чтоб не мешали, оттаранил к Вильхове, и вот уже тридцать лет они валяются там без всякой надобности. «Можете взять, — сказал Гусев, — если вам нужно». — «Спасибо, дяденька, возьмем».