Мое появление никого не смутило. Кляров слегка приподнялся и пригласил меня глазами в беседку, как бы разрешая войти. Я вошел. Тут кончилась песня, и вся компания закурила, ожидая начала нашего разговора. По всей вероятности, они были предупреждены Скобой заранее.

— Может, прогуляемся? — предложил я Клярову. — Чтобы не мешать ребятам?

— А кому? — сказал Кляров. — Здесь и нет никого. Лишних.

Долговязый хмыкнул, парни переглянулись.

— Как знаешь, — сказал я, — мне даже лучше, я о тебе заботился. Так вот, меня прислали из газеты, чтобы разобраться с Андреем Малаховым, а потом написать статью.

— Да ну? — вроде бы удивился Кляров. — Игде, значит, причины «того»?

— Похоже, — сказал я.

Кляров засмеялся, а ребята сделали общее легкое движение, словно по команде сменив позы.

— Не вижу ничего смешного, — сказал я Клярову. — Было бы тебе на два месяца больше, сидел бы сейчас вместе с Андреем. Я посмотрел бы тогда, как ты смеешься.

— Это конечно, — сказал Кляров. А вы, случаем, факт из газеты? — Я показал удостоверение, он изучил фотографию и произнес, обратившись к ребятам: — Документ в порядке, дак ведь исделать можно… Ну ладно, предположим, верю. Ну и что? Как будем «разбираться»? Спрашивай — отвечаем? — Я закурил. — Игде, мол, дорогие товарищи, причины «того»? А тут они, хоть щас выну из кармана! — Я молчал, он продолжал кривляться. — А кто, мол, вас толкает и завлекает? Щас продиктую, вам лучше как, по алфавиту?..

— Все? — сказал я. — Ты просто гений.

Мы просидели до двенадцати ночи.

«СХОДНЯК». Довольно скоро я понял, что «сходняк» — не тайное общество по типу масонского, а вполне легальная сходка молодежи, в разных местах называемая, вероятно, по-разному, но известная в районе всем. Когда матерям нужно было срочно найти детей, они шли в парк. А в соседней с ребятами беседке собирались отцы, среди которых бывал Роман Сергеевич Малахов, и со стуком играли в домино с выбыванием. Они глазами видели сыновей, и, разумеется, им в голову не приходило, что дети в дурной компании. Роман Сергеевич был убежден, что в беседке собирается молодежь, которой просто некуда податься, которой скучно, домашних забот никаких, «только в магазин сбегать да хлеб нарезать», вот и сидят на свежем воздухе, и ничего в этом «такого» нет.

Кстати, многие ученые-криминологи связывают падение нравов у некоторой части современной молодежи с проблемой досуга. «Искоренить безнравственность очень просто, — не без иронии заметил один психолог. — Надо сделать так, чтобы у наших детей не было ни минуты свободного времени».

Тут его было «завались». По внешнему виду компания, собиравшаяся в беседке, выглядела тем не менее прилично. Ребята сидели смирно и на виду у всех, безучастно поглядывали по сторонам, мало ругались, редко дрались, иногда пели песни, а если гитариста не было, разговаривали. О чем? О вине, о девчонках, о футболе и хоккее. Других тем не было. Нинка попала в милицию, имярек забил шайбу, портвейн хуже бренди, кто-то вернулся в «Спартак» — мир у-у-узенький, ма-а-аленький, плоский и на трех китах.

Мои новые знакомые, возглавляемые Скобой, газет не читали (по данным одного социологического исследования, из каждых десяти осужденных подростков лишь двое держали прежде газеты, книги или журналы в руках, — стало быть, то, что я сейчас пишу, подавляющему большинству этих ребят недоступно, а жаль), радио не слушали и по телевизору предпочитали смотреть спортивные передачи и детективы, да и то редко. Если предположить, что в беседку этих ребят «выпирала» из дома бездуховность, то следует одновременно констатировать, что «сходняк» ее не только не компенсировал, но даже усугублял, так как по сути своей был примитивен.

Однако что-то тянуло парней «на воздух», в общество друг друга! Что-то заставляло, как на работу, ходить в беседку и убивать время ничегонеделанием! «Неформальные группы дают возможность подросткам самоутверждаться и самовыразиться, в этом их притягательная и, можно сказать, в какой-то степени полезная сила», — говорят психологи. А в чем и как самоутверждаться? В песнях под гитару? Впрочем, не будем торопить выводы, ведь мы к ним всего лишь на полпути.

У «сходняка», конечно, была полутайная программа действий. Ребята играли в карты на деньги, стараясь не привлекать внимания взрослых, продавали друг другу жевательные резинки и прочую мелочь и пили вино, которое, несмотря на малолетство, добывали без затруднений. Вино — это уже ближе к тому, о чем мы давно догадываемся. Володя Скоба вроде бы невзначай бросил фразу: мол, посидим мы вот так в беседке часик-другой, да и расходимся по домам, «если нет идеи». А долговязый гитарист, засмеявшись, добавил: «Когда выпьешь, ужасно тянет на подвиг!» Читатель может не сомневаться: под этим словом он подразумевал вовсе не выполнение заводской нормы на двести процентов. Поил компанию, как правило, кто-нибудь из зависимых ребят, каким был в свое время Малахов, когда искал защитника. «А деньги откуда?» — спросил я. «Оттуда!» — грубовато ответил Скоба.

Ну вот, кажется, мы и подошли к немаловажному смыслу «сходняка». Нет, не «просто так» собирались под одной крышей и школьники, и учащиеся ПТУ, и молодые рабочие, и студенты, и чистые бездельники — народ, разный по возрасту и положению, который находил тем не менее «общий язык», поскольку был объединен единой судьбой и единым нравственным состоянием. Это состояние выражалось в том, что ребята одинаково не любили школу и были фактически отторгнуты школьным коллективом, как, впрочем, и любым другим, к которому были формально причислены. Они одинаково плохо относились к своим родителям и ко всем, кто был способен осудить их самих, и одинаково оправдывали себя и себе подобных. Если что-то и остается для нас пока тайной, так это степень их организованности: всегда ли стихийно возникали у членов «сходняка» «идеи», или чей-то указующий перст давал направление?

Бонифаций! — обращаю внимание читателя на этого человека. Ему было двадцать три года. Крепкий, спортивный, в кожаной курточке и кепочке с пупырышком, он изредка появлялся в районе беседки, издали оглядывал собравшуюся компанию, а затем либо тихо уходил, сделав кому-нибудь едва заметный жест рукой, и принявший знак немедленно бросался за ним вслед, как верная собачонка, либо решительно «входил в круг». У него было хорошее, чистое лицо интеллигента, открытая белозубая улыбка, глаза теплые и веселые, и только иногда, когда он сердился, они вдруг стекленели — это обстоятельство отмечали все, кто рассказывал мне о Бонифации, — и становились похожими на глаза мертвеца или удава, и тот, на ком они останавливались, чувствовал себя кроликом.