Я попытался представить себе масштаб её потери. Это было невозможно. Казалось, что стоишь перед огромным, мрачным континентом.

— Мы часто бывали у тебя дома, — сказал я. — Мы с Симоном. Вместе играли в детском саду. Каждый день.

Мы снова помолчали, вместе. В руках она теребила какую-то чёрную картонную коробочку.

— Какими были мои родители?

Я не мог не сказать правду.

— Они были такими, что каждому хотелось, чтобы это были его родители. Всем детям, которые бывали у тебя, хотелось этого.

Она поставила чашку на стол.

— Вильям придёт завтра, в то же время. Ты сможешь завтра?

Это было обязательное условие. Возможно, она в конце концов согласится помочь Симону, но мне придётся принимать требования, смысл которых я не совсем понимаю.

Я кивнул.

* * *

На следующий день никто перед сеансом ничего не объяснял. Когда я вошёл в зал, Вильям уже сидел на своём месте, мы надели халаты, очки, включились приборы, появилась голограмма.

— Расскажите о первом несчастном случае, — попросила она. — О столкновении.

— У меня был свой траулер. Новенькие двигатели, ритмично урчат, идём на лов в Баренцево море.

Что-то в его манере говорить поменялось. Как будто он принял какое-то решение.

— Попадаем в сильный туман, и вдруг из него возникает каботажное судно, а нам уже некуда деваться. Оно таранит нас в правый борт, нас на траулере четверо, трое спят в каюте на носу — как раз там, где разворотило борт, я уверен, что они погибли. Но потом они выбираются на палубу, и мы спускаем шлюпку. Траулер затонул меньше чем за десять минут. Каботажник разворачивается и подбирает нас. Да, конечно, они помогли. Но они-то зарегистрированы в Панаме. Я ни кроны не получаю от страховой компании. Теряю всё. У меня трое маленьких детей. В их рубке я обратил внимание на радар. Дальность у него не больше шестнадцати миль. Я бы никогда не вышел в море с таким радаром.

Голос его звучал бесстрастно.

— Прямо перед тем, как судно протаранило вас, прямо перед тем, как оно появилось из тумана, что вы почувствовали?

Он вернулся в прошлое.

— Вибрацию. Прямо перед тем, как я увидел его, я почувствовал вибрацию его двигателей.

— И потом вы увидели судно.

— Оно нависает над нами. Я ни о чём не думаю.

— Это не так, — сказала она. — И вы помните, о чём вы думали.

Слова были сказаны одновременно мягко и настойчиво. Светящаяся фигура ещё больше посерела, её левая часть сжалась.

— Думаю о своих людях. О том, что сейчас они погибнут. Потому что я не смог уберечь их.

— О чём ещё? — настаивала она.

Она загоняла его в угол. Заставляя добраться до самого себя.

Его лицо искривилось.

— О моих малышах. Я представляю их себе. Детей. Думаю, что вот сейчас пойду на дно и предам их.

Перед моими глазами промелькнули картины столкновения, как будто бы я сам был с ним в море. Как будто я присутствовал при этом, как будто всё происходит сейчас наяву.

Лиза протянула руку. Сначала мне показалось, что она хочет ухватиться за голограмму. Но она хотела что-то показать.

— Рисунок. С левой стороны сердца. С ним связано всё тело. Тот же рисунок, что и когда вас лягнула лошадь.

Глаза его заблестели — возможно, от волнения, возможно, от неожиданного понимания.

— Прямо перед тем, как она меня ударила. В ту секунду я увидел, как напряглись мышцы у неё на спине. И я понял, что сейчас она меня лягнёт. Я увидел семью. Детей. И подумал, что вот, всё повторяется, я снова предаю их. И на этот раз не будет никакого спасения.

Он прижал ладонь к сердцу. Голограмма стала полностью серой и сжалась.

— Вы совершили какую-то ошибку, как моряк, когда вышли в море в тумане и оказались в этом месте в это время?

Он покачал головой.

— Мы профессионалы в своём деле. А каботажное судно было недостаточно оборудовано.

— Вы совершили какую-нибудь ошибку в конюшне?

Он покачал головой.

— И тем не менее вы чувствуете вину за случившееся?

Они посмотрели друг другу в глаза.

— Вы выполняли свою работу, вы брали на себя ответственность за семью. То, что произошло с вами, — вне вашего контроля. И тем не менее вы чувствуете свою вину. Вы говорите себе, что должны были что-то предпринять, чтобы не допустить этого. Получается, вы хотите управлять событиями, как будто вы решаете судьбы всего мира.

Голограмма начала меняться. Серые оттенки померкли. Левая сторона начала расти.

— Как будто вы — Господь Бог.

— Я не мог ничего изменить. Тем не менее… Мне стыдно.

— Все мы склонны цепляться за чувство вины. Мы снова и снова пересказываем одну и ту же историю.

Наступила тишина. Оба они смотрели на светящуюся фигуру. Радужное изображение того, что Лиза описывала как электромагнитное поле тела, изменилось.

Казалось, мы стали свидетелями безмолвного диалога, который вели сознания трёх находящихся в центре зала фигур. Её, его и голографического света.