Пока он говорил эти слова, и сразу после, мы, сидя здесь, в бочке, разобрали для себя время на четыре отдельных слоя.

Время, когда мы три дня назад, в комнате Лизы, прошли сквозь глаза ящерицы.

Сон, в котором мы оказались на площади Кристиансхаун, куда попали через тоннель в глазах ящерицы.

Вчерашний день, когда мы с Симоном на площади Кристиансхаун стали свидетелями того, как сон превратился в реальность.

И настоящий момент в бочке.

Я вовсе не хочу сказать, что семилетние дети не понимают разницы между «вчера» и «завтра». Они знают её, и мы знали.

Но для детей из этого ничего не следует. До этого момента для нас ничего из этого не следовало.

Время — это инструмент власти. А у детей нет и не было никакой власти. Дети не имеют влияния на действительность, в которой живут, и поэтому никак не могут повлиять на то, чем наполнено их время.

Вот это и изменилось для нас в тот дождливый день, пока мы сидели в бочке.

Мы поняли, что увидели событие до того, как оно произошло. Что мы переместились во времени так, как не дано взрослым. И увидели то, что им не дано было видеть.

На протяжении какого-то времени мы знали то, чего взрослые не знали. Потому что в их действительности это событие ещё не настало.

Мы их превзошли.

Последнее утверждение тогда в бочке не прозвучало. Никто так не говорил и не чувствовал. Сформулировано это было уже потом, много лет спустя.

А тогда важным оказалось совсем другое.

И пришли мы к этому постепенно.

Сначала Лиза сказала:

— А что если мы навестим Клауса до болезни и скажем ему, что не надо купаться в сточных водах…

Это был первый шаг.

Помню, что когда она это сказала, у всех нас закружилась голова. Детям трудно воспринимать предположения, не связанные с реальностью.

Но к нам это не имело никакого отношения. Ведь в этом-то и была суть нашего открытия. Воображаемое становилось реальностью.

— Давайте так и сделаем, — сказал Симон. — Навестим его до того, как он пойдёт купаться в сточных водах и заболеет.

Это был второй шаг.

*

На этом месте Лиза остановила меня. Не та Лиза, в детском саду, в прошлом, а Лиза, которая сидела передо мной, в настоящем.

Я замолчал.

Она подняла руки. Это означало, что мы на сегодня закончили.

— Можем включить сканеры?

Хотя это и было сформулировано как вопрос, вопросом это не было.

Мы надели тонкие белые шлемы. Занавески и стены закрылись. Сканеры заработали.

Я понимал, зачем ей это потребовалось. Она уже почти начала вспоминать.

* * *

В ушах появилась лёгкая боль, как бывает, когда возникает магнитное поле — от MPT-сканера и краниомагнитного стимулятора. Я чувствовал также электроэнцефалограф. Хотя мне и говорили, что это невозможно.

Что-то чужое извне давило на мою нервную систему.

Это началось движение навстречу друг другу, уже знакомое мне. За которым неизбежно последует остановка. Перед самой встречей.

— Расскажи, — попросила она. — Мы сидим в бочке. Расскажи подробности. Мелочи.

Я знал, что ещё чуть-чуть — и она всё увидит. Я чувствовал это.

— Идёт дождь. Крупными каплями. В дверном проёме мы видим, как они разбиваются о плитки дорожки перед бочкой.

Она задержала дыхание.

Я встал, взял свой стул и передвинул его так, чтобы он стоял вплотную к ней.

Стул был очень тяжёлый — за ним тянулись провода.

Я сел.

— Мы сидим в бочке вплотную друг к другу. Как сейчас.

Я наклонился к ней.

— На столике перед нами — тонкий слой песка. Стены вогнутые. Как будто мы находимся внутри корпуса судна. Или резонатора огромной лютни. И все мы втроём думаем о Клаусе. О том, что он болен. И вспоминаем площадь Кристиансхаун. Листовки. Разные миры. Четыре пласта времени.

— Мне страшно, — сказала она. — Я чего-то боюсь.

Я ощутил её страх как свой собственный.

Удивительно, насколько эта близость сознаний была похожа на физическое касание. Близость тел. Имеющую продолжение в пространстве чувств и сознания. Я вспомнил светлый пушок у неё на спине, когда она стояла перед нами с Симоном.

Я прислонился плечом к её плечу.

— Вот так мы и сидим в бочке, — продолжал я. — Ты сидишь между Симоном и мной.

Она успокоилась. Что-то в ней чуть-чуть приоткрылось.