13 фарвардина (2 апреля) – Сизда-бе-Бедар,13-ый день Новруза и официальный последний день его празднования.

18 фарвардина (7 апреля) – обстрел пограничного иранского города Овейзу иракской артиллерией.

30 фарвардина (19 апреля) – религиозное оплакивание мученической смерти пророка Мухаммеда.

31 фарвардина (20 апреля) – религиозное оплакивание мученической смерти имама Резы.

Хроника событий в период с 21 марта по 20 апреля 1980-го года глазами советской прессы:

07.04 – власти США разрывают дипломатические отношения с Ираном, высылают со своей территории иранских дипломатов и вводят эмбарго на все виды торговли с Ираном.

07.04 – иракская артиллерия обстреливает пограничный иранский город Овейзу.

Посольский инструктор поставил коллектив нашего бимарестана в известность, что Хомейни охватила шпиономания, и он призвал всех иранских граждан, преданных исламской революции, доносить пасдаранам на подозрительных иностранцев. А поскольку мы, шоурави, в глазах местного населения хоть и маленький, но шайтан, то доносить на нас будут в первую очередь. Что означало, что мы должны стать еще более бдительными и тщательно соблюдать исламскую мораль. Даже за закрытыми дверями – на всякий случай. Ведь в нашем госпитале полно персонала из местных, а среди них тоже могут оказаться стукачи. Инструктаж касался всех, даже детей – это было особо подчеркнуто.

Не знаю, как взрослым, а нам, детям, понравилось, что кто-то может на полном серьезе подозревать в нас шпионов. Мы предположили, что первым донесет на нас господин Мамну. И тут же стали играть в «уход от наружки», осуществляемой Мамну. Но несчастный санитар даже носа не казал из своего морга, поэтому уходить от его «преследования» нам быстро наскучило.

И тогда я решила следить за Грядкиным. Конечно, я решила не верить в россказни Артурчика. Но одно дело не верить и совсем другое – проверить.

Для слежки мне требовались помощники, а игра в шпионов – отличный повод не раскрывать, зачем мне понадобилось следить за Грядкиным. Назначить его «иностранным шпионом» я сначала предложила Сереге, объяснив это тем, что раз уж даже Артурчик случайно выследил его за интересным занятием, то мы-то и подавно узнаем всю его подноготную. Серега донес идею до остальных и мальчишки с радостью согласились, благо шпионаж – дело настоящих мужчин. Кандидатуру Грядкина в качестве «подлого шпика» поддержали единогласно. А себя мы назначили, разумеется, храбрыми советскими разведчиками, с холодной головой, горячим сердцем и чистыми руками. Я была довольна затеей, предвкушая, что теперь узнаю про любимого все.

Как говорил мой папа, кого-то цитируя: кто владеет информацией, тот владеет миром.

А от безделья дети становятся такими наблюдательными, что весь мир принадлежит им. Особенно, если мирок узкий.

Увы, ни одной книги про шпионов в наших запасах не нашлось. Зато обнаружился сборник рассказов про Шерлока Холмса. Мы быстро его прочли и начали усердно развивать в себе наблюдательность, увлеченно применяя дедуктивный метод ко всем окружающим.

Думаю, взрослых в «шпионский» период мы изрядно раздражали. Потому как замечали то, чего замечать не нужно.

Как-то мы с мамой, тетей Таней и ее подругой тетей Тамарой из гинекологии пошли в магазинчик поблизости. Тетя Тамара откопала на вешалке красивое платье, долго его вертела, примеряла и размышляла. Платье было недешевое и в единственном экземпляре. По мне, оно ей очень шло, но меня никто не спрашивал. Тетя Тамара сомневалась и хотела услышать мнение взрослых женщин. Моя мама молчала, а тетя Таня сказала:

– Не обижайся, Томочка, но это не твое! Во всяком случае, таких денег оно не стоит.

Тетя Тамара вздохнула и повесила платье на место.

Дня через два наш детский самодеятельный коллектив пришел к тете Тане, мы снова репетировали – теперь готовились к концерту на Новруз 21 марта. Новруз наш бимарестан тоже отмечал банкетом: чем не праздник, у пациентов все равно новогодние каникулы. А иранцы в две недели Новруза болеть переставали, плохая это примета.

Мы продолжали ставить танец умирающего лебедя в окружении кордебалета. На 8-е марта я отказалась танцевать, разочаровалась в балете. Но в свете любви к Грядкину передумала.

В процессе репетиции мне захотелось в туалет. В ванной у тети Тани я увидела сушащееся на веревке то самое тети Тамарино платье. Ошибиться я не могла: я его хорошо запомнила, в том магазине оно было одно такое яркое, с жар-птицами. А новые вещи после покупки в местных магазинах мы обычно стирали, а то мало ли, антисанитария.

Может, я бы и оставила свое наблюдение при себе, мне не было особого дела до этого бирюзового, в золотых жар-птицах платья. Но по роковому стечению обстоятельств в конце репетиции к тете Тане заглянула тетя Тамара: