– Нет.

– Вам нужен психиатр, – сказал он. – Я не психиатр.

– Я уже сказал вам, что мне надо, – сказал я. – Позовите кого-нибудь, не психиатра. Позовите кого-нибудь, кто хочет предать меня суду.

Эпштейн и его мать, очень старая женщина, спорили, что со мной делать. Его мать сразу поняла причину моего болезненного состояния, поняла, что болен не я сам, а скорее весь мой мир болен.

– Ты не впервые видишь такие глаза, – сказала она своему сыну по-немецки, – и не впервые видишь человека, который не может двигаться, пока кто-то не скажет ему куда, который ждет, чтобы кто-то сказал ему, что делать дальше, который готов делать все, что ему скажут. Ты видел тысячи таких людей в Освенциме.

– Я не помню, – сказал Эпштейн натянуто.

– Хорошо, – сказала мать. – Тогда уж позволь мне помнить. Я могу вспомнить все. В любую минуту. И как одна из тех, кто помнит, я хочу сказать – надо сделать то, что он просит. Позови кого-нибудь.

– Кого я могу позвать? Я не сионист. Я антисионист. Да я даже не антисионист. Я просто никогда об этом не думаю. Я врач. Я не знаю никого, кто еще думает о возмездии. Я к ним испытываю только презрение. Уходите. Вы не туда пришли.

– Позови кого-нибудь, – повторила мать.

– Ты все еще хочешь возмездия? – спросил он ее.

– Да, – отвечала она.

Он подошел ко мне вплотную.

– И вы действительно хотите наказания?

– Я хочу, чтобы меня судили, – сказал я.

– Это все – игра, – сказал он в ярости от нас обоих. – Это ничего не доказывает.

– Позови кого-нибудь, – сказала мать.

Эпштейн поднял руки.

– Хорошо! Хорошо! Я позвоню Сэму. Я скажу ему, что он может стать великим сионистским героем. Он всегда хотел быть великим сионистским героем.

Фамилии Сэма я так никогда и не узнал. Доктор Эпштейн позвонил ему из комнаты, а я и его старуха-мать оставались на кухне.

Его мать сидела за столом напротив меня и, положив руки на стол, изучала мое лицо с меланхолическим любопытством и удовлетворением.

– Они вывинтили все лампочки, – сказала она по-немецки.

– Что? – спросил я.

– Люди, которые ворвались в вашу квартиру, – они вывинтили все лампочки на лестнице.

– М… м…

– В Германии было то же.

– Простите?

– Они всегда это делали. Когда СС или гестапо приходили брать кого-нибудь, – сказала она.

– Я не понимаю, – сказал я.

– Даже когда в дом приходили люди, которые хотели сделать что-нибудь патриотическое, они всегда начинали с этого. Кто-то обязательно вывинтит лампочки. – Она покачала головой. – Казалось бы, странно, но они всегда это делают.

Доктор Эпштейн вернулся в кухню, отряхивая руки.

– Все в порядке, – сказал он. – Сейчас прибудут три героя: портной, часовщик и педиатр – все трое в восторге от роли израильских коммандос.

– Благодарю, – сказал я.

Эти трое пришли за мной минут через двадцать. У них не было оружия, и они не были официальными агентами Израиля или какой-нибудь другой страны, они были сами по себе. Их статус определяла моя виновность и мое страстное желание сдаться кому-нибудь, все равно кому.

Так случилось, что этот арест обернулся для меня возможностью провести остаток ночи в постели в квартире портного. Наутро, с моего согласия, они передали меня официальным израильским представителям.

Когда эти трое пришли за мной к доктору Эпштейну, они громко постучали во входную дверь.

Услышав этот стук, я в момент совершенно успокоился.

Я был счастлив.

– Ну как, все в порядке? – спросил Эпштейн, прежде чем впустить их.

– Да, спасибо, доктор.

– Вы еще хотите ехать?

– Да, – ответил я.

– Он должен ехать, – сказала его мать. И тут она наклонилась ко мне через кухонный стол и пропела по-немецки нечто, прозвучавшее как кусочек полузабытой песенки из счастливого детства.

То, что она пропела, была команда, которую она слышала по громкоговорителю в Освенциме, – слышала годами много раз в день.

– Leichentr"ager zu Wache, – пропела она.

Прекрасный язык, не правда ли?

Перевод?

Уборщики трупов – на вахту.

Вот что спела мне эта старая женщина.

Итак, я здесь, в Израиле, по своей собственной воле, хоть моя камера заперта и находится под вооруженной охраной.