– А я – капелланом, – сказал Кили.

– О, кто, кто, кто возглавит теперь Железную Гвардию? – сказал Джонс. – Кто выступит вперед и поднимет упавший светильник?

Раздался сильный стук в дверь. Я открыл дверь, там стоял шофер Джонса, морщинистый старый негр со злобными желтыми глазами. На нем были черная униформа с белым кантом, армейский ремень, никелированный свисток, фуражка Luftwaffe без кокарды и черные кожаные краги.

В этом курчавом седом старом негре не было ничего от дяди Тома. Он вошел артритной походкой, но большие пальцы его рук были заткнуты под ремень, подбородок выпячен вперед, фуражка на голове.

– Здесь все в порядке? – спросил он Джонса. – Вы что-то задержались.

– Не совсем, – сказал Джонс, – Август Крапптауэр умер.

Черный Фюрер Гарлема отнесся к этому спокойно.

– Все помирают, все помирают, – сказал он. – Кто поднимет светильник, когда помрут все?

– Я как раз сейчас задал тот же вопрос, – сказал Джонс. Он представил меня Роберту. Роберт не подал мне руки.

– Я слышал о вас, но никогда не слушал вас, – сказал он.

– Ну и что, нельзя же всем всегда делать только приятное, – заметил я.

– Мы были по разные стороны, – сказал Роберт.

– Понимаю, – сказал я. Я ничего не знал о нем и был согласен с его принадлежностью к любой из сторон, которая ему больше нравилась.

– Я был на стороне цветных, – сказал он, – я был с японцами.

– Вот как? – сказал я.

– Мы нуждались в вас, а вы в нас, – сказал он, имея в виду союз Германии и Японии во второй мировой войне. – Но с многим из того, что вы говорили, мы не могли согласиться.

– Наверное так, – сказал я.

– Я хочу сказать, что, судя по вашим передачам, вы не такого уж хорошего мнения о цветных, – сказал Роберт.

– Ну, ладно, ладно, – сказал Джонс примирительно. – Стоит ли нам пререкаться? Что надо, так это держаться вместе.

– Я только хочу сказать ему, что говорю вам, – сказал Роберт. – Его преподобию я каждое утро говорю то же, что говорю вам сейчас. Даю ему горячую кашу на завтрак и говорю: «Цветные поднимутся в праведном гневе и захватят мир. Белые в конце концов проиграют».

– Хорошо, хорошо, Роберт, – сказал терпеливо Джонс.

– Цветные будут иметь свою собственную водородную бомбу. Они уже работают над ней. Японцы скоро сбросят ее. Остальные цветные народы окажут им честь сбросить ее первыми.

– И на кого же они собираются сбросить ее? – спросил я.

– Скорее всего, на Китай, – сказал он.

– На другой цветной народ? – сказал я.

Он посмотрел на меня с сожалением.

– Кто сказал вам, что китайцы цветные? – спросил он.

Наконец нас с Хельгой оставили вдвоем.

Мы были смущены.

Будучи весьма немолодым человеком и проживя столько лет холостяком, я был более чем смущен. Я боялся подвергнуть испытанию свои возможности любовника. И страх этот усиливался удивительной молодостью, которую каким-то чудом сохранила моя Хельга.

– Это… это, как говорится, начать знакомство заново, – сказал я. Мы говорили по-немецки.

– Да, – сказала она. Теперь она подошла к окну и рассматривала патриотические эмблемы, нарисованные мною на пыльном стекле. – Что же из этого теперь твое, Говард? – спросила она.

– Прости?..

– Серп и молот, свастика или звезды и полосы – что теперь тебе больше нравится?

– Спроси меня лучше о музыке, – сказал я.

– Что?

– Спроси меня лучше, какая музыка мне теперь нравится? – сказал я. – У меня есть некоторое мнение о музыке. И у меня нет никакого мнения о политике.

– Понятно, – сказала она. – Хорошо, какую музыку ты теперь любишь?

– «Белое Рождество», – сказал я, – «Белое Рождество» Бинга Кросби.

– Что-что? – сказала она.

– Это моя любимая вещь. Я так ее люблю, у меня двадцать шесть пластинок с ее исполнением.

Она взглянула на меня озадаченно.

– Правда? – сказала она.

– Это… это моя личная шутка, – сказал я, запинаясь.

– Вот как!

– Моя личная – я так долго жил один, что все у меня мое личное. Было бы удивительно, если бы кто-нибудь смог понять, что я говорю.

– Я смогу, – с нежностью сказала она. – Дай мне немного времени, совсем немного, и я снова буду понимать все, что ты говоришь. – Она пожала плечами. – У меня тоже есть мои личные шутки.

– Вот теперь у нас снова все будет личное на двоих, – сказал я.

– Это будет прекрасно.

– Опять государство двоих.

– Да, – сказала она. – Скажи…

– Все, что угодно, – сказал я.

– Я знаю, как умер отец, но ничего не смогла выяснить о маме и Рези. Слышал ли ты хоть что-нибудь?