— Я не хотел их убивать, — скромно потупясь, признался я. — Я подумал: негоже убивать людей моего короля. Я же не знал, что они — не его.

— А знал бы — убил? — напрямик спросил Теобальд.

Я покачал головой:

— Молодости свойственна наглость и глупость. А Озрик… Мне понравилось с ним сражаться. Он — интересный противник. Да и убивать — грех. Другое дело, если за веру или за короля. Тогда — с большим удовольствием.

— И в чем разница? — поинтересовался мой нынешний командир.

— Это очевидно, — я пожал плечами. — Когда я убиваю за короля, это уже не мой грех. А когда мне велят убивать они, — я кивнул в сторону собора, — тем более.

И Теобальд отстал.

— Я бы его приблизил, — сказал Элла. — Но не знаю, могу ли ему верить.

— Мой господин, это из-за того, что он ирландец?

— Нет, Теобальд, — Элла усмехнулся. — То, что он ирландец, это хорошо. У него здесь нет ни родни, ни друзей. Тут другое: мне нечем сделать этого ирландца преданным только мне. И меня беспокоит, что он не убил Озрика, хотя мог это сделать.

— Тогда бы его пришлось казнить, — заметил Теобальд. — Или заполучить во враги озрикова отца.

— Я обменял бы на мертвого Озрика десяток таких, как этот ирлашка, — проворчал король Нортумбрии. — Озрик — правая рука Осберта. Знаешь, с каким бы удовольствием я отрубил эту руку?

— Это приказ? — уточнил Теобальд. — Передать его Николасу?

Элла мотнул головой:

— Ирлашка умен. Как-нибудь выкрутится. А знаешь, что он предложил архиепископу? Отпустить пленных норманнов за выкуп!

— Догадываюсь, что тот ему ответил.

— То же, что и мне, — король столкнул лежащую на коленях голову гончей, встал и прошелся по залу. — Смерть язычникам!

— Даже не предложил их крестить?

— Сказал: их души уже в аду. Однако если я так милосерден, то он мог бы вымолить им прощение. Если сотня монахов денно и нощно… — Элла остановился.

— …И не бесплатно…

— Вот именно! Всего лишь за три четверти выкупа! — Элла фыркнул. — В монетах, которые я чеканю, серебра и двух третей не наберется. И весят они на четверть меньше, чем те, что чеканились при моем деде. Хочешь знать, куда девается наше серебро?

Теобальд хмыкнул. Он знал.

— Так что с ирландцем, твоя милость? — спросил он.

— А сам что думаешь?

— Я бы хоть сейчас повысил его до десятника, — ответил Теобальд.

— А люди его примут? — усомнился король.

— Он справится.

— Нет, — отрезал Элла. — Но пообещай ему… Сам придумай, что пообещать. Да постарайся, чтобы у него не осталось времени на попойки с моими недругами. — И повысил голос: — Эй, принесите свечи и позовите мерсийского монаха, того, с письмом.

— Я могу идти, твоя милость? — спросил Теобальд.

— Иди… Нет, стой. Ирлашка так и не вспомнил имя норманнского вожака?

— Я спрошу, твоя милость.

— Спроси, спроси. Не думаю, что Господь дал нам в руки какого-нибудь морского эрла. Эта рыбка покрупнее. Как думаешь?

Теобальд пожал плечами:

— Норманны — дикие звери. Что короли, что простые керлы. Готовы убивать даже с выпущенными кишками. И боли совсем не чувствуют. Палач его рвет, а он только рычит. Или хохочет. Но мы сделали, как посоветовал тебе Вулфер, и бодрости у него уже поубавилось.

— Не сдохнет? — обеспокоился Элла. — Я хочу придумать для него что-то… внушающее страх даже норманнам. Но для этого он должен остаться живым.

— Палачи присматривают за ним.

Элла кивнул. Ну да, кто лучше палача может проследить, чтобы пленник не умер раньше, чем следует.

Когда я снова увидел Рагнара, тот выглядел отвратительно. Лежал, свернувшись, на земляном полу. Разогнуться не мог: цепь, соединявшая железный ошейник и колодки на ногах, была слишком короткой.

Запекшаяся кровь по всему телу, сочащиеся сукровицей ожоги… Изрядно ему досталось.

— Будьте наготове, — сказал Малоун. — Дернется — прижмите его древками.

Десятник взял глиняную миску с водой и поставил ее в шаге от головы Рагнара. При этом он ни на секунду не отводил взгляда от скорчившегося конунга.

Тот не отреагировал.

— Больше не кидается, — сказал один из гвардейцев.

— Еще бы, — проворчал Малоун. — Так любого зверя усмирить можно. Колотушки вместо жратвы, чашка воды в день.