Отец молча кивнул, его левая рука все еще тряслась.

— Смотри, у меня для тебя кое-что есть, — она достала из сумочки пластиковый пакет. Там лежало то, что должно было ему понравиться: журнал «Экономист», несколько новых фотографий внуков, плитка шоколада. — Мы кое-что нашли, когда прибирались в доме. Старые мамины вещицы, которые она запрятала подальше, на чердак. Вот, смотри.

Она достала из пакета сигарную коробку и открыла ее. Там лежало несколько старых фотографий. На одной из них — ее родители во время Второй мировой войны. Двое высокопоставленных военных вручали им медаль. Кроме того, в коробке был старый паспорт, воинские документы, первая страница нот одного из концертов Моцарта, разорванная пополам, а потом склеенная, белая шахматная ладья и маленькая потертая черно-белая фотография сидящей в лодке хорошенькой блондинки — на ней была белая фуражка с загнутым вверх козырьком.

На мгновение взгляд отца ожил.

— И еще — вот это, — она достала бархатный мешочек и вынула оттуда медаль. Бронзовый крест с орлом на сине-красной ленте. Мешочек был пыльный, его явно спрятали в коробку очень давно. Натали вложила медаль отцу в руку. — Пап, ведь это не обычная медаль, это крест «За выдающиеся заслуги».

Старик лишь на мгновение взглянул на него и отвернулся. Стало понятно, что он его не радует.

— Его ведь дают за особый героизм. Мальчики проверили. Ты никогда не рассказывал, что делал во время войны в Польше. Только то, что был…

Она умолкла на полуслове. Когда речь заходила об ужасах лагерей, отец неизменно отворачивался или выходил из комнаты. Он много лет не носил рубашек с короткими рукавами и никому не показывал свой номер.

— Послушай, — она протянула ему фото с военными. — Мы ничего об этом не знали. Как же так? Ведь ты был героем!

— Я не был героем, — он покачал головой. — Ты просто не знаешь.

— Так расскажи мне. Мы давно хотим об этом узнать. Пожалуйста!

Старик открыл было рот, будто собираясь наконец что-то произнести, но затем замотал головой и снова уставился в невидимую точку перед собой.

— Ведь если бы ты не совершил ничего героического, тебе бы не вручили эту медаль? — Она указала на фотографию хорошенькой женщины в лодке. — А это кто? Твоя родственница? Из Польши?

— Нет, не родственница…

Старик взял в руки разорванный листок с нотами и вгляделся в него. В его глазах что-то промелькнуло — может быть, тень улыбки, что-то давно позабытое.

— Многие из них ведут себя так, — вставила сиделка. — Не хотят вспоминать, что там было. Держат внутри до самого…

— Долли… — пробормотал старик.

— Долли? — дочь тронула его за руку.

— Сокращенно от польского doleczki, что значит «ямочки на щеках», — его лицо осветило подобие улыбки. — Она так прекрасно играла.

— Кто, пап? Пожалуйста, расскажи, кто она такая? И как ты заработал вот это? — она заставила его сжать в руке медаль. — Нет никакого смысла держать это в себе и дальше.

Отец тяжело вздохнул — казалось, выдохнул из себя весь воздух. Наконец он посмотрел в глаза дочери.

— Ты и в правду хочешь это знать?

— Хочу, — она села возле него. — Мы все хотим.

Старик кивнул.

— Ну, тогда, наверное, время пришло. — Он снова взглянул на фотографию. Воспоминания, погребенные глубоко-глубоко. — Да, мне есть что рассказать. Но если ты хочешь знать все, история начинается не с нее. — Он положил карточку. — История начинается с двух человек в польском лесу.

— Двух человек… И что они делали? — подбодрила его дочь.

— Они бежали, — старик посмотрел куда-то в сторону. На сей раз его взгляд вовсе не был пустым. — Бежали от смерти…

Апрель 1944 года

Собаки приближались, их лай раздавался совсем рядом.

Продираясь сквозь темную лесную чащу, двое беглецов старались держаться поближе к берегу Вислы. До границы со Словакией оставалось несколько километров. Изможденные до крайности, они передвигались из последних сил. От них разило, как от диких зверей. Одежда свисала грязными лохмотьями, грубые деревянные башмаки, непригодные для этих густых зарослей, давно пришлось скинуть.

Погоня, похоже, подходила к концу.

— Hier, Sie sind hier! — слышались позади крики немецких солдат. Сюда, они здесь!

Сбежавшие заключенные сначала трое суток хоронились среди штабелей бревен поблизости от обнесенного колючей проволокой лагерного периметра. Чтобы сбить со следа собак, они использовали настойку табака на керосине. Порой тяжелые шаги охранников раздавались так близко, что казалось, их вот-вот обнаружат и поволокут на расправу, на страшную смерть, мысль о которой приводила в ужас даже этих бывалых лагерников.