Назаров ушел куда-то в темноту. Широков стоял один, лишь догадываясь о присутствии бойцов из роты охраны. Где-то впереди вдруг протрещала короткая торопливая пулеметная очередь, и тотчас послышался звук выстрела миномета. Широков, повернув голову, по особенному характерному звуку отметил, что это тяжелый немецкий миномет. Разрыв сверкнул на правом фланге. Опять все стихло, только хрустели веточки под ногами ближнего бойца.

Адъютант внезапно появился перед задумавшимся Широковым и тихо произнес:

— Разведчики живут на этой опушке.

— Ведите.

Двое неизвестных людей и адъютант шли по лесной тропинке, за ними Широков. Шествие замыкали автоматчики охраны. Кое-где, казалось, прямо из-под земли вылетали трещавшие в воздухе рои золотистых искр, смолистый дым вдруг заставлял жмурить глаза. Группа прошла шагов двести по лесу. Все остановились и расступились, пропуская Широкова. Он осторожно спустился по обитым земляным ступеням, открыл узенькую низкую дверь и остановился. Направо и налево шли общие нары, прямо под маленьким окошечком за столам, накрытым газетой, сидел старшина и что-то писал. Возле двери гудела большая печь, сделанная из железной трофейной бочки. Старшина поднял голову и нетерпеливо крикнул:

— Дверь закрывай!

Широков, нагнув голову, вошел в землянку. Старшина, еще не различая в темноте у двери, кто вошел, но по всему вдруг угадав, что это какое-то высокое начальство, пружинисто поднялся. Он увидел большие звезды на погонах Широкова.

— Встать! Смирно! — закричал он таким резким голосом, что с нар в проход посыпались люди, как спали, распоясанные, босые. — Товарищ командующий фронтом…

— Вольно, вольно! — сказал Широков, махнув рукой, и прошел к столу. — Кто тут живет? — спросил он, усаживаясь на шаткую скамью и облокачиваясь на ненадежный столик.

— Разведчики, товарищ маршал, — доложил старшина.

— Что же это вы, разведчики, дома греетесь?

— А мы, товарищ маршал, только вчера вернулись, — с фамильярной почтительностью, чутко угадывая добродушный тон маршала, ответил старшина.

— Ну, и удачно?

— Очень удачно, — радостно подтвердил старшина. — Офицера взяли.

Широков оглянулся. Солдаты, успев натянуть сапоги, подпоясаться, сгрудились, плотно стояли один к одному, жадно ловя каждое слово разговора.

— Назаров! — негромко позвал Широков, и солдаты расступились, давая пройти адъютанту.

Назаров поставил на стол ящик, где лежали маленькие картонные коробочки с наградными знаками. Широков взял одну из них, достал справку и прочел:

— Старший сержант Гладышев…

— Ранили его, вчера ранили, товарищ маршал, — торопливо и виновато откликнулся старшина. — В госпитале лежит.

Широков отложил в сторону эту коробочку и взял следующую — с орденом Красной Звезды.

— Горбылев!

К столу, раздвинув широкими плечами солдат, выдвинулся сержант. На правой щеке у него краснел глубокий шрам, на застиранной светлой гимнастерке резко выделялись восемь золотых и красных нашивок, полученных за ранения, блестела начищенная медаль. Широков взглянул на него, и глаза его задержались на могучей груди сержанта.

— Нашивки заработал, а наград не получил?

— Потому и наград мало, что нашивок много, — смело ответил сержант веселым голосом. Эту фразу он, очевидно, говорил не раз — так точно и четко звучала она, — Все в госпиталях лежал. Как бой, так опять в госпиталь за нашивкой.

Широков опять дружелюбно посмотрел на него.

— Давно воюешь?

— Начал у вас в армии под Москвой.

— Это когда же, в отступлении или в наступлении?

— И отступал у вас, и наступал, когда в сорок первом Ельню брали…

— О!.. — Широков улыбнулся, сощурил глаза.

Сержант стоял перед ним так свободно, словно разговаривать с командующим фронтом для него было таким же обыкновенным делом, как с командиром своего взвода.

— Много у вас таких старых солдат? — спросил Широков, откладывая в сторону коробочку с орденом Красной Звезды и оглядывая всех солдат.

— Где же многим быть? — словно удивляясь, ответил Горбылев. — Воюем давно. Я тут только трех старичков с сорок первого года встретил, остальные молодежь, а разведчики — народ самый военный, понюхавший пороху, без нашивок у нас тут никого нет, — и он оглянулся, словно приглашая маршала проверить его слова.

— Откуда же сам? — спросил Широков.

— Из Омской области.

— Сибиряк… Письма домой пишешь?

— А как же без писем, — опять удивился Горбылев. — Воевать воюем, а думки о доме…

— Что же из дому пишут?

— Разное… Все больше о помощи фронту. Ну, спрашивают, когда нас всех домой ждать. Торопят войну кончать.

Широков понял эту солдатскую хитрость.

— Что же ты отвечаешь?

— Пишу, что вот, как до Германии дойдем, там увидим, когда войне конец. А скорей придется нам до Берлина идти. До последних сил фашист будет воевать. С союзниками, может, и пойдет на замирение, а с русскими нет. Обидно ему и страшно перед русскими на колени вставать.