Спустя пятнадцать минут появился кардинал с листком бумаги, на котором было написано очень мало.

Я стояла возле короля и читала вместе с ним. На листке были написаны всего пятнадцать сбивчивых строк, из которых мне удалось понять, что женщине, называющей себя графиней де Ламот-Валуа, удалось убедить его в том, что ожерелье должно быть куплено для меня, и что теперь он знает, что эта женщина обманула его.

Король вздохнул и положил бумагу на стол. Я не смотрела в сторону Рогана, но чувствовала, что он не отрывает глаз от меня. Никогда я не ненавидела его так сильно.

— Где эта женщина? — спросил король.

— Я не знаю, сир.

— Где ожерелье?

— В руках этой женщины, сир.

— Где документы, якобы подписанные королевой?

— У меня, сир. Они подделаны.

— Мы хорошо знаем, что они подделаны!

— Я доставлю их Вашему величеству.

— Хочу предупредить вас, кузен, — сказал король, — что вы будете арестованы. Он выглядел пораженным.

— Ваше величество знает, что я всегда выполняю его распоряжения, но умоляю вас оградить меня от страдания быть арестованным в этой епископальной одежде.

Я видела, что муж проявляет нерешительность. Он хотел освободить человека от такого унижения. Я крепко стиснула руки. Людовик умоляюще взглянул на меня, как бы прося прощения, и мои губы сжались. Он был готов позволить своей жалости подавить желание порадовать меня.

Всем видом я показала, как буду относиться к такому решению, поэтому он сказал:

— Боюсь, что так и будет.

— Ваше величество помнит о тесных связях наших семей, — продолжал Роган.

Я видела, что муж заметно взволнован, и мои глаза наполнились слезами ярости. Увидев эти слезы, он сказал:

— — Монсеньор, я постараюсь, как могу, утешить вашу семью. Я был бы весьма рад, если бы вы смогли привести доказательства своей невиновности. Но я должен исполнить свой долг как король и как муж.

Монсеньор де Бретей был на моей стороне. Он сделал знак кардиналу пройти к двери, которая была открыта в Салон часов. По случаю праздника в нем было много народа, присутствовали все члены двора, некоторые находились в Ой-де-Беф, другие в длинной галерее, в зале совета и в государственных покоях.

Бретей громким голосом отдал капитану личной охраны необычную команду, эхом отразившуюся в зеркальной галерее: «Арестуйте кардинала де Рогана».

Я торжествовала победу, была ослеплена ею.

— Теперь, — сказала я, — вопрос решен. Будет доказано, что этот безнравственный человек является мошенником, и он понесет наказание за все свои грехи.

Я села за письмо к своему брату Иосифу:

«Что касается меня, то мне приятно сознавать, что я не буду больше слышать разговоров об этом несчастном деле».

Теперь я не понимаю, как я могла обманывать себя, или я в глубине души понимала чудовищность этого дела. Я пришла к мысли, что мастерски обманывала себя.

Ожидаемых поздравлений от моих друзей не было. Я надеялась, что они выразят свое удовлетворение по поводу того, что безнравственный человек наконец призван отвечать за свои грехи. Однако в моих апартаментах царило странное, задумчивое молчание. Габриелла меня не посещала; мне не приходило в голову, что, возможно, семья рекомендует ей держаться в стороне. Мадам де Кампан была спокойна и сдержанна, как если бы она была замешана в этом деле. Меня нужно было бы предупредить. Она по-настоящему заботилась обо мне, и, когда я была в опасности, любовь ко мне заставляла ее беспокоиться, хотя ум не позволял ей обманывать себя. Принцесса де Ламбаль согласилась со мной, что это хорошо, но, как это однажды заметил Вермон, у нее была репутация глупой женщины. Елизавета была печальной, но она была такой набожной, что всегда сожалела о любых трудностях, возникающих даже у тех людей, которые заслуживали этого. Мои невестки, по-видимому, втайне были довольны. Однако множество дел требовало моего внимания! Что с «Севильским цирюльником»? Ничто не должно мешать его постановке.

Я решила немедленно покинуть Версаль и переехать в Трианон.

— Мы должны продолжить репетиции, которые были приостановлены в результате этого нелепого дела с ожерельем, — заявила я.

Итак, я уехала в Трианон и не думала ни о чем, кроме своей роли.

Когда Кампан сообщила мне, что семья Рогана в ярости из-за его ареста и заключения в Бастилию, я просто рассмеялась.

— Это то место, где ему следовало быть уже давно, — возразила я. — А теперь послушайте меня в первом акте.

Странно, что как раз этот эпизод в пьесе звучал серьезным предупреждением. Я вспоминаю сейчас монолог Базилио о клевете, и мне странно, что в то время я не обратила на него внимания:

«Клевета! Вы не понимаете, сударь, чем собираетесь пренебречь. Я видел честнейших людей, которых клевета почти уничтожила. Поверьте мне, что нет такой пошлой сплетни, нет такой пакости, нет такой нелепой выдумки, на которую в большом городе не набросились бы бездельники, заставив всех в нее поверить, ведь здесь по этой части есть такие непревзойденные мастера…»