С 1956 года жизнь Зощенко в литературе изменилась к лучшему. Барометр пошел на "ясно". Это видно из его последнего письма ко мне.

Последний раз мы встретились с ним в Москве. Он приехал на юбилейный горьковский вечер. Но чувствовал себя настолько скверно, что К.И. Чуковский отсоветовал ему идти на торжественное собрание. И он не пошел, хотя ему очень хотелось там быть и даже выступить с воспоминаниями об Алексее Максимовиче.

Когда мы увидели Михаила Михайловича (он пришел к нам), мы поняли, что Корней Иванович был прав. Миша очень похудел, глаза лихорадочно блестели, появилась какая-то зловещая смазанность речи: начинает фразу, чеканя каждый слог, и вдруг к концу слова сливаются в нечто неразборчивое. Пробыл он у нас недолго, за ужином ничего не ел. Когда Зощенко ушел, нас охватило предчувствие беды.

Через три месяца его не стало.

Мой любимый писатель

Первым произведением Михаила Булгакова, которое я прочитал, была его повесть "Роковые яйца", опубликованная в альманахе "Недра"- родоначальнике всех толстых советских журналов.

Повесть мне не просто понравилась - она меня восхитила. Чем? Своим буйным и остроумным озорством гоголевской закваски - вспомним "Нос", "Шинель", некоторые главы "Мертвых душ".

Писатель воспринимал жизнь как фантастику, а фантастику облекал в самые что ни на есть реальные формы и образы.

Я прочитал "Роковые яйца" и понял, что классическая линия русской литературы не прервалась, она продолжается, и вот ее продолжатель - Михаил Булгаков.

Это мое ощущение было обострено тем, что я жил тогда в квартире отца моей первой жены М. Н. Ангарской, а ее отец Николай Семенович Ангарский (Клёстов) был редактором "Недр". Это был интереснейший человек, старый революционер, к тому же большой знаток и любитель художественной литературы. Родом он был из Смоленска, и моя мать, кончившая смоленскую гимназию, знала молодого Клёстова, когда он только начинал свою революционную деятельность. Николай Семенович в свое время бежал из ссылки из "мест не столь отдаленных" и стал редактором сборников "Московского товарищества писателей", дружил с Буниным (до его эмиграции) и Вересаевым. Он и меня, начинающего писателя, познакомил с Викентием Викентьевичем Вересаевым, и мне очень понравился этот кристально чистый человек из той породы интеллигенции, которая смогла сформироваться только в старой России.

Следующая моя встреча с Булгаковым произошла во МХАТе, на спектакле "Дни Турбиных". И снова я пережил счастливые минуты и часы от соприкосновения с высоким искусством. Старший Турбин, Елена Турбина, Николка, капитан Мышлаевский, Лариосик, — боже мой, как удивительно точно и правдиво были изображены драматургом и артистами эти представители русской военной интеллигенции. Во время гражданской войны я, еще мальчиком, жил на юге, на Кубани, и хорошо знал русскую военную среду. Отец мой окончил военно-медицинскую академию, был, следовательно, офицером медицинской службы, а родной брат матери Сергей Иванович Солнцев - кадровым офицером, поручиком, командиром роты пехотного полка, квартировавшего в Москве. После Октября 1917 года он был призван в Красную Армию, командовал дивизией и вместе с Тухачевским шел на Варшаву во время польской кампании. Короче говоря, трагизм классового расслоения русского офицерства во время революции был мне понятен и близок.

Знакомство мое с самим Булгаковым произошло значительно позже, перед самой войной с Финляндией, в сентябре 1939 года. Мы с женой поехали в Ленинград, чтобы посмотреть в одном из ленинградских театров мою тогда сильно нашумевшую пьесу "Павел Греков" (я написал ее совместно с Б. Войтеховым). Идем по перрону Ленинградского вокзала, ищем спальный вагон, и вдруг я вижу, что навстречу нам, явно выискивая тот же вагон, идет бросающаяся всем в глаза пара: женщина, о которых принято говорить "интересная", и мужчина в распахнутой волчьей шубе, — шерсть на ней отливала серебром при свете перронных фонарей. Мужчина был в очках и тоже - с точки зрения женщин - принадлежал к той же породе "интересных мужчин".

– Это же Булгаковы! — тихо сказала мне жена и окликнула Михаила Афанасьевича:

– Михаил Афанасьевич! Вы тоже в Ленинград?

Мы познакомились. Оказалось, что Булгаковы (Елена Сергеевна и Михаил Афанасьевич) едут в Ленинград в связи с предстоящей постановкой в одном из ленинградских театров (в каком - не помню) пьесы Булгакова "Дон Кихот", только что поставленной вахтанговцами.

Наши купе в спальном вагоне оказались соседними, и мы долго не ложились, болтая о том о сем, а главным образом о делах театральных, — я тогда чувствовал себя больше драматургом, чем прозаиком.

В Ленинграде мы остановились в "Астории", днем мы занимались каждый своими делами (мне очень хотелось показать М.А. "Павла Грекова", но так и не удалось это сделать), а вечерами обычно сидели допоздна в номере у Булгаковых. Эта идиллия продолжалась дня два-три - не больше.

Как-то вечером, помню, я пошел в гостинице в номер Булгаковых и никого в нем не застал. Дежурная по этажу сказала мне, что "он сам" (т.е. Михаил Афанасьевич) заболел и что "она" (т.е. Елена Сергеевна) ухитрилась срочно достать билеты на Москву, и они уехали каким-то дневным поездом.