Рядом со мной раздался тихий плач. Мой мужчина лежал втиснув лицо в подушку и плакал, как малое дитя, заблудившееся в лесу. Не знаю, что меня толкнуло. Я повернулась и очень нежно прижала его к себе, как мать. Плач прекратился. Я почувствовала, как по его телу прошла дрожь. Я начала его ласкать, нежно, но решительно. Он не сопротивлялся. Я раскрыла пижаму. Он по-прежнему был податлив, как маленький олененок. Недурно. Я повернула его без особого труда и поцеловала. Он, словно ребенок, прижался ко мне. Может, и верно спал. Не переставая ласкать его, я понемногу снимала мешающие нам одежды. Он был все ближе. Я потянула его… Он коснулся меня…

— Нет, нет! — вдруг крикнул он, и сел на постели. Я почувствовала себя, как испорченный бумеранг.

— Скажи, что тебя мучит? Что произошло за эту неделю? Ты совершенно изменился.

— Об одном тебя прошу: не спрашивай… Может, когда-нибудь будет иначе…

— Но я хочу тебе помочь!

— Никто мне не поможет! Я погиб.

— Тебя шантажируют?

Он не ответил, но и не возразил.

— Тебе грозит смерть?

Он пожал плечами.

— Но кто они такие? Гангстеры? Террористы? Чего они от тебя хотят?

— Я уже ничего не знаю. Иногда даже думаю, что свихнулся.

— Почему?

— Ты веришь в дьяволов, Мэрион?

Как истинная католичка я, конечно, верила в дьяволов, как и в Святую троицу и Непорочное зачатие. Не в субъектов с рогами или ведьм, а в бестелесные силы Зла, которые всюду, а в основном — в нас самих.

— У тебя с ними какие-то неприятности? — спросила я почти весело.

— Я хотел бы встретиться со священником…

— Католическим? — спросила я удивленно.

— Конечно. То есть… можно и с католическим. Мне надо его кое о чем спросить, но они… меня сторожат, — несколько мгновений английский язык Меффа отдавал сильным французским акцентом. — А вообще, я хочу спать. — И хоть я тискала его, словно тубу с кремом, мне не удалось выдавить из него ни слова.

Когда утром он снова помчался в город, я выбралась проветриться. Блондинчики торчали на своем посту. Один из них, с улыбкой, которая могла бы рекламировать зубную пасту, даже заговорил:

— Чудесный день, не правда ли, мадемуазель?

— Я люблю такие шуточки ближе к вечеру, — ответила я. Это его, видимо, сильно смутило, потому что он покрылся воистину монашеским потом. Неужто, шпик из девок?

Наконец я решила отправиться со своими космами к хорошему французскому парикмахеру, который, как оказалось, от моего постоянного отличался только ценой. День был приятный, как квартальная премия. Я чувствовала себя неожиданно оптимистично, когда вдруг чуть не налетела на высокого мужчину в сутане, с бледным лицом и горящими очами испанца.

Я извинилась и хотела пройти мимо, но тут мне вспомнилась просьба Меффа. Теперь, при свете дня, она отдавала гротеском, так что я не раскрыла рта, но слуга божий, словно прочтя мои мысли, сказал:

— Слушаю тебя, дочь моя, говори, о чем ты хотела меня просить.

— У меня чертовски много грехов на совести, — это была единственная фраза, которая пришла мне в голову.

— Но прежде всего ты хочешь говорить о своем нареченном, — сказал священник.

«Черт побери, ясновидец!» — пронеслось у меня в мозгу.

— Пойдемте в парк, — сказал священник так, что у меня не оставалось никакого выбора…»

Седой задумчиво барабанил пальцами по крышке стола. Лысый следил за этим соло ударника с определенным беспокойством.

— Неужели мы совершили ошибку?

— Отец Мартинес, который разговаривал с мисс Мэрион и дважды наблюдал за Фаусоном, категорически утверждает: это не дьявол. Мы имеем дело с субъектом, зависящим от сатанинской группы, используемым ею для сбора определенных сведений по магии и химии, не знаю, впрочем, зачем; это персона, угнетенная каким-то тяжким грехом, но определенно — человек.

— То есть…

— Отдел анализа не исключает, что мы с самого начала неверно поставили диагноз. Более того, возможно, нам подсунули этого американца умышленно, чтобы усыпить наше внимание…

— Почему решили, что Мефф Фаусон дьявол? Только потому, что его призвал в свою горную обитель старый Борута?

— Интуиционалисты не исключают вероятности родства. Правда, его родители были ничем не выделяющимися небокоптителями, но о дедах наши архивы молчат. Похоже, вся документация, касающаяся их родни, уничтожена четыреста лет назад.