Их не продавали, будто скотину бессловесную, не избавлялись, словно от вещи ненужной, надоевшей.

Проклятый начал покрывать её спину быстрыми поцелуями, царапая нежную кожу щетиной, опускаясь постепенно всё ниже, и, быть может, оттого никак не получалось успокоиться, приглушить нарастающую стремительно панику. Аверил сильнее стиснула складки покрывала, чувствуя, как пальцы сводит от напряжения, как покалывает их кончики. Как бледное серебро сияния собирается тяжёлыми каплями под подушечками пальцев.

Странно горячие губы уже на пояснице, одна ладонь огладила ягодицы и скользнула между ног.

— Нет, — прошептала Аверил, не уверенная, впрочем, что её услышат.

Лишь раз отчим попытался позволить себе нечто подобное, решился зайти так далеко. Тогда она впервые в жизни не сдержала силу, впервые использовала дар против другого человека. После отчим неделю не трогал её и даже не заговаривал, затем велел собираться и отвёз в город.

И продал.

Аверил открыла глаза. Кончики пальцев светились, сияние текло по ним, копилось под ладонью, расплёскиваясь по шёлку покрывала, и Аверил не знала, что сделать, чтобы сдержать его, как вообще остановить это. Дёрнулась слабо, протестующе в ответ на осторожное прикосновение к местечку потаённому, доселе не знавшему мужских прикосновений.

— Нет… пожалуйста… — ещё немного, и сияние полыхнёт ярко, ударит, не подчиняясь хозяйке.

Губы поднялись вверх по спине, чужое дыхание коснулось уха.

— Не бойся, — проклятый говорил тихо, ласково даже. — Если ты перестанешь так напрягаться и расслабишься, то боль будет не столь сильной.

Можно подумать, он только и делает, что лишается невинности, и знает, каково это! У мужчин всё иначе и уж тут-то проклятые наверняка ничем не отличались от прочих мужиков.

— Нет, — повторила Аверил и выставила локоть.

Наверное, он не ожидал. Потому как чем ещё объяснить, что нечеловеческое, бездушное — если верить слухам, конечно же, — могущественное существо не увернулось? Острый локоть попал между рёбер — Аверил отметила мимолётно, что рубахи на проклятом уже не было, — клиент охнул и отодвинулся, убрав, наконец, руку, а девушка приподнялась, отползла спешно на другую половину кровати, развернулась лицом к проклятому. Огляделась, схватила подушку — покрывало, прижатое весом мужчины, всё равно к себе не подтянешь, — и прикрылась ею. И руку с сиянием тоже за подушкой спрятала.

— Какого Дирга ты творишь? — проклятый сел, потирая место, куда попал локоть. Штаны хотя бы снять не успел, хвала Гаале. — Или это у тебя такие представления о «я буду стараться»? Плохо, как погляжу, Сюзанна своих новеньких муштрует.

— Добрый госпо… милорд…

— Герард, — перебил проклятый.

— Что? — растерялась Аверил.

— Герард. Моё имя.

У проклятых есть лишь одно имя, ни других имён, ни фамилий, ни титулов, это всем известно.

— Послушай, Вери, — Герард поднял обе руки, то ли чистоту намерений демонстрируя, то ли бдительность усыпляя, — понимаю, для тебя это в первый раз, тебе страшно, и ты наверняка наслышана обо мне всякого-разного, вернее, о братстве круга. Однако я заплатил за тебя деньги, и немалые. Прости за грубость и откровенность, но ты работница публичного дома и это, — он жестом указал на постель, — твои непосредственные обязанности. Я тебя не похищал, у меня нет намерений насиловать или принуждать тебя, однако за ту сумму, в которую ты мне обошлась, я жду если уж не соответствующего уровня обслуживания, то хотя бы покорности, согласия и… скажем так, твоей готовности принять моё внимание. Если я желаю чего-то… хм, особенного, то я заранее сообщаю об этом и хозяйке, и прос… девочке на ночь. Понимаешь, к чему я веду?

Аверил кивнула, медленно, неохотно.

Понимает. Клиент в своём праве, он заплатил и не ждёт, что выбранная девушка будет с визгом от него отбиваться. Он может уйти, пожаловаться матушке Боро и потребовать деньги назад либо компенсацию. Аверил же получит выговор. Или её накажут. Шерис по секрету признавалась, что у девочек вычитают из жалования. А у Аверил и вычитать-то не из чего, кто платит своей же собственности жалование? Комнату дали, кормят, одевают, ходить в ошейнике, словно рабыню имперскую, не заставляют — и то хорошо.

Могло быть и хуже.

— Я… — сияние щекотало ладонь, не торопясь успокаиваться. — Я прошу прощения… Я просто испугалась и…

— Тебе не надо меня бояться, — Герард опустил руки, подобрался ближе к Аверил. Коснулся кончиками пальцев её щеки, погладил осторожно. — Я не сделаю тебе ничего плохого.

Глаза будто темнее стали, уже не ясно-голубые, но синие, словно море, которое Аверил лишь на картинках и видела. Взгляд внимательный, ласковый, честный-честный, только и остаётся, что поверить, раскрыть объятия и принять неизбежное.

Однако в искренность проклятого верилось с трудом. И сияние, соглашаясь с хозяйкой, холодило руку, уплотнялось.

— Будь умницей, — Герард аккуратно забрал подушку, положил рядом, глядя Аверил в глаза.

Будь умницей, Аверил, ты же не хочешь расстраивать больную мать? Ей, бедняжке, и так несладко приходится…

Лживые слова, фальшивое сочувствие. Всем плевать и на презренную шлюху, и на её отродье с дурным глазом, от нечестивца прижитое.

Будь умницей, малышка, ты же помнишь, кому ты всем обязана? Безродная сиротка должна быть благодарна, что её не вышвырнули на улицу сей же час, едва гроб матери опустили в мёрзлую землю…