— Вот адрес. Вот, возьми! — Он вырвал листок из блокнота и корявыми, дрожащими буквами начеркал адрес. — Приезжай, мы еще с тобой подружимся… Только у мамы спросись. — И торопливо, путано добавил: — Все хорошие люди должны быть друзьями.

Мальчишка протянул руку. Андрей порывисто прижал его к себе, чмокнул невпопад в глаза, в щеку и, уже не оглядываясь, тяжело зашагал по заросшему ромашками и мать-мачехой полю, по извилистой стежке, где когда-то обнял упавшую от пули Стефку, по земле, что так неизбывно вошла в его душу первой любовью, дурманящей и горькой, как запах весеннего Полесья.

Перевод Семена Грохота из столичного НИИ сюда, на подмосковный завод, вызвал, как это обычно бывает при появлении нового человека, естественное оживление и был окутан досужими слухами: то ли не поладил с начальством, то ли причиной семейный разлад, а может быть, просто захотелось окунуться в живую работу. Сам он поначалу отшучивался в своей обычной манере — и вскоре страсти улеглись.

Был он общителен, производил впечатление рубахи-парня, не чурался радостей жизни и по субботам подолгу засиживался в соседнем кафе-ресторане, где и покорил простодушное сердце официантки Анфиски.

Должность ведущего экспериментальной группы он получил после визита своего институтского шефа, заключившего с заводом договор о совместной разработке нового транзистора.

Юрия на первых порах не покидало странное, почти безотчетное беспокойство, о котором он не обмолвился даже Петру, третьему жильцу их холостяцкой квартиры в заводском общежитии. Петр был до смерти рад тому, что все трое, пробавлявшиеся до того времени доводкой старых образцов, получили наконец самостоятельное задание. На Семена он едва не молился.

— Ну, растет наш Семочка, дай ему бог. Идет дело…

Нет, не стоило портить праздник. Тем более что новый прибор, начерно спроектированный головным институтом, казалось, и впрямь пошел удачно. Лаборатория выдавала уже треть хороших образцов. Для начала как будто неплохо.

А Семен… В нем обнаружилась удивительная энергия. Ястребиное лицо под рыжей шевелюрой, то веселое, то озабоченное, мелькало у печи, на участке сборки. Преображаясь, услужливо встречал он начальника цеха Чугунова, мрачноватого дядьку в штопаной гимнастерке. Чугунова Семен явно побаивался, хоть и был обязан ему своим выдвижением. Бывший армеец Чугунов на склоне лет штурмовал техникум, вникал в новое для него производство, и Семен не без такта, четко докладывал обстановку. Потом шутовато крестился: «Ну, пронесло». И снова окунался в дело. Он сумел досрочно выхлопотать оборудование, ездил в Москву к профессору, созванивался, слал ему письма.

Ребята захватывали для него в буфете «сухой паек». Он съедал подсунутый бутерброд, забывая поблагодарить.

Кончилась азотная кислота. И Семен обрушился на заместителя начальника цеха Любу Стриж, временно ведавшую делами лаборатории. Рослая, в широкой блузке, не скрывавшей беременности, Люба молча кусала губы.

— Давай азотку, или будем шабашить! — бушевал Семен. — Не-ет, никаких докладных. Если уж я доложу, так прямо директору!

— Да что ты как медведь?! — не выдержав, совсем по-бабьи вскрикнула Стриж. — С хлебом вы, что ли, ее едите, кислоту?

— Опыты, о-опыты едят!

— Вот я проверю…

— Сочтем за честь, — оскорбился Семен.

Кислоту «реквизировали» у цеха. К ней прибавилась банка, предусмотрительно припрятанная. Юрий не удержался от замечания:

— Сем, а где совесть?

— Не хватит — у тебя займу. — И деланно хохотнул, запрокинув голову.

Пустяк, мелкая стычка возвращала Юрия к прежним сомнениям. Что-то тревожило его в кавалерийской лихости, с какой Семен решал дела, не заглядывая в сущность новой проблемы. Сами печи с их шаткими режимами, которыми командовала Шура Чеховская, пока что оставались загадкой.

Шурочка прибыла из НИИ совсем недавно, в порядке технической помощи: на этом и настоял в парткоме Юрий, вконец обеспокоенный тем, что и на четвертый месяц работы они не перешагнули институтской нормы выхода годных образцов — откуда такая «стабильность»?

Но с появлением Шурочки, самолюбиво воспринимавшей любое замечание со стороны, мало что изменилось. Казалось, их обоих — Семена и Шуру — меньше всего интересовали тайны планарной технологии. Из конторки, куда он нет-нет да и вызывал Шурочку посовещаться, доносились приглушенные отзвуки перепалки, касавшейся каких-то им одним понятных институтских дел. Похоже было — два сообщника выясняют отношения.

Так было и сегодня. Заглянув в конторку, Юрий увидел обоих — небрежно развалившегося в кресле Семена с розовым от возбуждения лицом, нахохлившуюся в углу на диване Шурочку — и сразу почувствовал нервную напряженность их разговора, обрывок которого успел уловить:

— Думаешь, он дурак, твой профессор?

— Напротив.

— Вот именно. Тебе-то видней… — съязвил Семен, резким жестом остановив поднявшуюся Шуру. Юрий еще не видел его таким злым. — Черта с два его обойдешь, даже на таком расстоянии. Престиж! Хоть двадцать окислений ему выложь, он их своим тетрахлоридом, как шапкой, накроет. А под шапкой — шиш. Научный домострой, чужая инициатива, как нож козлу… Что тебе, Юра?