— Ну, — сказал наконец Сердечкин и привычно потер переносицу, как бы пересиливая неловкость паузы, — Чего воды в рот набрал, дело худо.

— Да… Улик нет… — машинально повторил он слова Довбни.

— Но мне ты признался в рапорте. Или изволишь взять в сообщники? Совесть испытываешь, по-дружески?

Это ему и в голову не приходило. Просто замполиту он не мог лгать.

— Не в уликах суть, — сказал Сердечкин. — Худо потому, что независимо от исхода дела вы — мародеры и ничуть не отличаетесь от этих бандюг, фашистских прихвостней недобитых. Ничего не скажешь — прославились. Это хоть ясно тебе, доходит?

— Не совсем.

— Ты мне ваньку не валяй! — вдруг заорал Сердечкин. — Ты что думаешь, я тебе выручалочка?!

Лицо подполковника стало бурачным.

— Вот уж чего не имел в виду, не волнуйтесь, — сказал Андрей.

— Ты погляди, как он разговаривает! Ты с кем говоришь? Встать! Мальчишка!

Андрей неспешно поднялся. И снова сел. Теперь ему было уже все безразлично, и стыд прошел. Слишком уж он кипел, подполковник, слишком громко пенял, упрекая в мальчишестве. Да и мародерство — нелепый случай. Честь полка, вот что его задело. Раздуют теперь кадило как пить дать. Сердечкин заходил по комнате, шумно отдуваясь.

— А вот когда на мое место, — сказал Андрей, — придет взрослый человек, не мальчишка, то и вы, в свою очередь, постарайтесь, чтобы гарнизонами у вас руководили зрело, а то люди живут впроголодь из-за чьей-то, мягко выражаясь, нерасторопности. Или, по-вашему, солдат все стерпит…

А ведь терпели, и сам терпел. Никогда не жаловались! Но подумал он об этом только сейчас и сказал, лишь бы что-то сказать. Поздно оправдываться. И незачем…

— А ты хоть раз докладную писал? Ты-то сам заботился?

— Ну, ладно, хватит… Судите, и дело с концом.

— Что-о?!

Было грустно смотреть на взволнованного не на шутку подполковника, который, кажется, и впрямь дорожил их дружбой, был обязан лейтенанту жизнью, но именно последнее заставило Андрея быть предельно честным перед собой.

— В общем, сам себе яму вырыл или не сам?

Андрей уже не слушал, опять думал о Стефе, а к горлу все подступал комок.

— Послушай, — сказал Сердечкин, — возьми себя в руки, давай обсудим спокойно. Что у вас с этим Степаном? Может, Довбня прав, был у него повод?.. Все подстроено, чтоб тебя устранить, очень просто.

— Не думаю… Не хочу прятаться за чужую спину.

— Чушь! А если он не такой чистенький, как ты думаешь, тогда эта акция не просто месть влюбленного, а стремление дискредитировать нас, отвлечь внимание…

Было что-то унизительное в этих поисках объективности ради собственного спасения. Ради победы. Да и кого побеждать — ревнивца, может быть, способного сгоряча на драку.

— Нет.

Подполковник даже посерел в лице.

— Ну, ты… ты просто интеллигентная сопля, ясно тебе?

Он треснул по столу кулаком. Андрей впервые видел Сердечкина таким.

— Ах, ах… Институтка ты, а не офицер! Какие тонкости с этим падлом. Как бы не ранить, у них-то рука не дрогнет, если понадобится, можешь быть уверен!

— Какой я интеллигент, вы знаете…

— Тем более нечего нянчиться.

— Что значит — нянчиться? И от чего, собственно, отвлечь?

— От убийства!

Андрей внимательно посмотрел на подполковника.

— Какие у вас основания, чтобы так о нем говорить?..

— Нет пока оснований, нет… — Сердечкин устало откинулся на спинку стула. — Нюх у меня… и кое-какие имеются предположения. Темный тип.

Уж не Довбня ли с ним поделился? Ай да Довбня!

— Тут какая-то ошибка. Путаница. Сам голову ломаю.

— А то, что свинью взяли не у самогонщицы, а как раз у честной женщины — тоже ошибка?

— Сдуру напутали…

Скрипнула дверь, не оборачиваясь, краем глаза увидел тощего офицера в капитанских погонах.

Следователь замешкался у порога, деликатно выжидая. Подполковник тотчас поднялся, сказал:

— Не буду вам мешать, — и выразительно глянул на Андрея. Но тот сделал вид, что не донял, и отвел глаза. Решение было принято, он словно прыгнул в пустоту, и в этой глухой, саднящей пустоте снова всплыло лицо Стефы. Но о ней он старался не думать.

Следователь, длинношеий, с вислым, чуть приплюснутым носом, был похож на пеликана из учебника зоологии, особенно когда поворачивал в профиль маленькую голову с огненно-рыжим гребешком.

Андрей смотрел на его снующий при каждом слове кадык и, стараясь укрепить себя, мысленно с издевкой размышлял об этом законнике, задающем стандартные вопросы: «Год рождения? Звание? Награды?» Наверное, свежей выпечки, институтчик. Молод. Погончики новенькие. И не то чтобы равнодушен, скорее, спокоен. Как машина, выполняющая программу в заданном ритме. Говорил он, казалось, одними губами, лицо было неподвижно.