Андрей постучал и вошел к хозяевам. Старуха нарезала хлеб. Супруг понуро ждал, очищая лук. Край стола был накрыт газетой. У швейной машинки была свалена гора лоскутов.

— Вот что, мать, — сказал Андрей, — я не следователь и не желаю тебе попасть к ним в руки…

— Боже упаси, ласковый мой…

— Но вы подумайте. И если решитесь сказать правду, только правду, особенно кто продает — мне это важно, — вечерком зайдите, поговорим. Сохраню все в тайне. Обещаю. Думаю, вам это выгодней…

— Да шо ты, миленький…

— Я не шучу.

Уходя, заметил удивленный взгляд Владека, уставленный на жену.

— Мам, опять дуришь?

— Посоветуйтесь с мужем, — сказал Андрей, — и приходите. А то к вам придут.

Она кивнула, смигивая слезу.

…На полдороге к клубу его догнал Николай.

— Товарищ лейтенант, обещали…

— Что?

— Поговорить.

Андрей остановился, всматриваясь в чуть побледневшее, досиня выбритое красивое лицо Николая с темными подглазьями. Что-то переменилось в нем — беспокойный взгляд, чуть кривящиеся, размякшие губы в морозных трещинках.

— У тебя это что, серьезно?

Он кивнул.

— И далеко зашло?

— Дальше некуда, — он попытался улыбнуться, — и матери написал.

— Быстро.

— Куда уж. С первого взгляда, как пулей навылет.

Да… Может, так оно и бывает, если по-настоящему. Ах, всяко бывает. Тысячи людей, тысячи характеров, обстоятельств — черт ногу сломит, никаких мерок! Что ему сказать: отговорить, предупредить, научить? Что он сам-то, Андрей, понимал в этих сложностях… Кучу книг прочел. Но книга тут не помощник. Живой человек — сто раз нос расквасит и на сто первый туда же полезет…

— Ладно, можешь зайти, ненадолго только. И одного не пущу.

— Тогда уж лучше в субботу, и подольше.

— А что в субботу?

— Да так, сабантуйчик.

— Не понимаю.

— Именины у ней. День рождения.

— Ну… до субботы помереть можно.

— Ну я уж на всякий случай.

— На всякий случай возьмешь с собой кого-нибудь. Хоть Лахно.

— Бабенко лучше, дружки ж.

— Ладно…

— А сегодня я на минутку, только дрова наколю — и домой, а? Лейтенант?

— Полчаса — не больше. Проверю.

Все-таки приятно делать доброе дело, знать, что от тебя зависит чья-то радость. Знать бы заранее, чем эти радости обернутся…

Сам не понял, чего вдруг потянуло в клуб. Увидеть Стефу? Наверное, в эту минуту он был похож на Кольку. Ослеп, потерял соображение. Нет, пожалуй, он держал себя в руках, и сердце пока что ему подчинялось. И все-таки хотелось увидеть Стефу. Что сулит эта встреча после вчерашнего прощания, оставившего в душе терпкое ощущение разрыва? А было ли что? Может быть, он все выдумал? Чего искал? Откровенности, хоть какой, только бы поскорей, вовремя пресечь подступавшее лихо — так бросаются с бережка в холодную воду…

«Спрошу ее напрямик… Нет, ни о чем я ее не спрошу. Вечером она укатит на хутора. Ах, как я тороплюсь, точно нет у меня в запасе целой жизни… Спокойней, лейтенант, спокойней. Будь мудр. Дорога сама выведет…»

Ни Стефы, ни Степана в клубе не оказалось. И он невольно вздохнул с облегчением. Зато здесь возилась целая бригада девчат — клеили обои, расставляли цветы на подоконнике. Среди женщин маячила понурая фигура предзавкома.

— Что ж он, Степа, спит до десяти? — услышал Андрей его голос, обращенный к смуглой женщине в платке. Она обернулась, держа на отлете кисть с трафареткой, и он увидел миловидное, полное достоинства лицо, каштановый зачес с белой прядкой под сбившимся платком — Горпина. Та самая, что срезалась с предзавкомом на митинге.

— Вин мени не подчиняется. Клуб же поселковый.

— Ты у нас культорг, Гапа, должна контролировать, контакт держать. Хорошо, у меня вторые ключи были. — Тут он заметил Андрея и помахал рукой. — Вот, знакомься, лучшая наша работница-рисовальщица. Это у них в роду по традиции, я и сюда ее взял, пускай приберет по вкусу, отгул взяли девчата. А она — за главную.

— Ой, вы скажете.

Гапа улыбнулась, отчего смуглое лицо ее стало печальным.

— Да и торопимся зря. До выборов еще столько.

— А при чем тут выборы? Что у нас красота — для кампании? Клуб всегда должен быть праздничным. Верно я говорю, лейтенант?

Он подошел к Андрею и, поглядывая издали на женщин, сказал негромко:

— Эта Гапа — талант великий. Погоди, выйдем на союзную арену, ее росписи по стеклу нарасхват пойдут. — И покачал головой: — Красивая когда-то была, сватался к ней.

Андрей удивленно покосился на этого, казалось, наглухо замкнутого человека, не ожидал подобного откровения. Солнце, что ли, ярко плывшее в окна, праздничная эта уборка размягчили его…