Юрий удивленно уставился на приятеля:

— Значит, лучше не знать?

— Ну, без этого мы, конечно, не можем. Вот в чем настоящая-то беда.

— Что же делать?

— У нее своя жизнь, какая ни есть. Не нравится, оставь ее в покое.

— И жить, и работать рядом с «приспособленкой и хищницей»?

Юра молча ждал, выжимая из дружка ответ, тот, который был ему нужен. А если нет, так лучше никакого. Никто из них ни черта не знает, не поймет. А он все-таки знает. Самую малость. То, чего нельзя выразить, объяснить. Никто не почувствует того, что было предназначено только ему: жест, улыбка… И как она всплакнула там, у окна. Об этом просто нельзя говорить вслух.

Вскоре Петр ушел. А Юрий прилег на диван, долго ворочался с боку на бок и вдруг решил: пойду к Андрею.

В мягком кресле было уютно, от зажженной плиты веяло теплом. Просторная Любина кухня с цветами по стенам напоминала гостиную, хотелось отдохнуть, не бередить себя делами. Тем более что давний визит Андрея в лабораторию так ничего и не дал. Юрий старался убедить себя, что просто пришел в гости, потому что нужна же какая-то отдушина, но Андрей закидал его вопросами: что да как? Хорошо, что Любы не было, плакаться при ней было неловко.

Он прислушивался к собственному голосу как бы со стороны, время от времени поглядывая на хозяина, колдовавшего с миксером. Машинка жужжала, выплескивая из чашки-белую массу.

— Да, дела-делишки, — повздыхал Андрей, когда Юрий умолк. — Знакомая картина. Семены бьются за уютные кресла. Схватка честолюбий…

— Так всегда будет, — пожал плечами Юрий, — Даже в самом ангельском обществе. Диалектика.

— Тогда не жалуйся.

— И не думал. Драться будем.

Андрей хмыкнул.

— Хорошо, что зашел. Редко видимся.

«Со мной-то ладно, — подумалось Юрию, — а с Любой? Что за жизнь на две квартиры?»

— Скоро будем чаще встречаться, — добавил Андрей. — Ухожу на творческие харчи. Сел за книгу, да что-то не клеится, концы с концами не сходятся. А все равно — решил… Перееду сюда — и подтянем пояс.

Он и так был тощ, как тарань. И совсем седой.

— А диалектика Семена, — напомнил Андрей, — рождена собственничеством. Суета сует, тысячелетние пережиточки плюс благоприятная почва.

— Я ему покажу почву! — И сам подивился неожиданно всплывшему сравнению: что-то общее было, незримая какая-то связь между Семеновой приспособленческой хваткой, беспечностью Шурочки и насмешливой снисходительностью Андрея — будто звенья едва прощупывающейся цепочки.

— Будет хмуриться, — сказал Андрей. — Ворчун я. Старею, наверное. А Семен твой — счастливчик, живет бездумно.

— Еще как думает! О себе только.

— Это и есть бездумно.

— Ты тоже, — подпустил шпильку Юрий, — не из особо активных. Литератор!

— Ради бога, не обольщайся.

— Уходим в сферу вечных истин?

У Андрея заострились скулы. Не отвечая, он попробовал свою болтушку, поморщился, покачав головой.

— Юра, Юра… Люди, разумеется, должны быть непременно такими, какими ты желаешь их видеть, прелестный максималист.

— Ясно. — Он все порывался возразить, собраться с мыслями.

Все-таки Андрей смущал его, цеплял некую потаенную струну, рушил душевное равновесие, вызывая на спор. В свое время перешли на «ты», но что-то оставалось от прошлого, чего он до конца перешагнуть не мог, чтобы взять верх, да и к чему он — верх? В нем жило щадящее чувство деликатности к бывшему лейтенанту. Они такие разные… И все-таки свои, родные.

— Много прожито, понято, — сказал Андрей, — самый раз положить бы на бумагу, осмыслить.

— Давай-давай, клади зло на лопатки. И о добре помни.

— Ну еще бы. Забудь о нем попробуй… Вот напишу про Сему, он, бяка, прочтет и исправится.

— Я не о том…

— Ты о точной позиции, верно? Правду надо писать — и вся позиция. Она и научит, и воспитает.

— Но ведь и автор не гарантирован, — прорвался наконец Юрий, — что у него-то слух абсолютный. А реальность в перспективе, а коллективный опыт?

— К сожалению, книжки пока что пишутся в одиночку. Или ты решил внести поправку, маэстро, надавить, нажать?

— А что, — нервно рассмеялся Юрий, — так вас, путаников.

— Во-во, в таком случае, как сказал поэт, вот вам мое стило… и сами себе аплодируйте.

— Аплодировать особенно нечему. Пишете, пишете. Море книг, а стоящая — редка.

— Видимо, мало жмете. — Андрей вылил болтушку в зашипевшую сковородку. — Как думаешь, не много молока?

Это уже была уступочка, приглашение кончить едучий спор. Юрия взвинчивала и вместе с тем забавляла эта манера Андрея желчно посмеиваться над самим собой. А уступочка тронула. И спор их таил опасность обжечься. Оба они будто прыгали у костра — кто выше.