Конечно, я – сын доктора, человека, избравшего целью жизни служение роду людскому и уверенного в своей правоте. Который попытался заставить меня служить подобным же образом, ибо не был уверен в праведности других путей. И за это я ненавидел его всю мою жизнь… Теперь я все понял, папа, все понял!

Ощутив, как тягость застарелого гнева оставляет его, Гип расхохотался, расхохотался, охваченный чистейшим удовольствием. Казалось, что зрение его стало острее, а свет во всем мире ярче, и когда разум его вернулся к насущной проблеме, мысль как бы прочнее нащупала возникающий подтекст, так сказать, предвосхищая ощущение прочной хватки.

Дверь отворилась, и Джейни произнесла:

– Гип…

Он неторопливо поднялся. Мысль его разворачивалась все дальше и дальше, и если он зацепится, если сумеет сомкнуть пальцы…

– Иду.

Шагнув внутрь, Гип невольно охнул. Он оказался словно в огромной оранжерее, размером пятьдесят на сорок ярдов, гигантские стеклянные панели над головой спускались к лужайке – это был скорее парк, чем зимний сад около дома. Неожиданный зеленый простор потрясал после тесноты и полумрака коридора и прихожей. Гип пришел в восторженное состояние. Стеклянные стены понимались вверх и вверх, вверх и вверх устремлялась и его мысль, подвигая кончики его пальцев все ближе и ближе к цели.

Гип увидел приближающегося к нему мужчину. Быстро шагнул вперед – не навстречу, но чтобы оказаться подальше от Джейни, на случай неожиданного взрыва. Каковой непременно должен был произойти, он знал это.

– Ну, лейтенант, хотя меня и предупредили, не могу скрыть – искренне удивлен.

– А я – нет, – парировал Гип. Он как раз справился с удивлением другого рода, поскольку был убежден, что голос при встрече откажет ему. Как ни странно, этого не произошло. – Все эти семь лет я знал, что отыщу вас.

– Боже! – весело изумился Томпсон. И, посмотрев за плечо Гипа, бросил: – Прости меня, Джейни. Я не верил тебе до этой самой минуты. – И уже обращаясь к Гипу, добавил: – У вас удивительная способность к выживанию.

– Что ж, гомо сапиенс – зверь крепкий, – отвечал Гип.

Томпсон снял очки. Под ними прятались большие круглые глаза, отливающие молочно-белым светом черно-белого телеэкрана, с пронзительно черными, цепкими зрачками. Идеально круглые радужки были четко очерчены, и казалось, что еще минута – и они закружатся, вовлекая все вокруг в свою глубину.

Кто-то внутри произнес: Не смотри в них, и все будет в порядке.

Гип услышал голос позади себя:

– Джерри!

Гип обернулся. Джейни поднесла руку ко рту, и небольшой стеклянный цилиндрик размером в сигарету оказался между ее зубов. Она сказала:

– Джерри, я предупреждала тебя. Ты знаешь, что это такое. Только тронь Гипа, и я немедленно раскушу эту штуку. Тогда до конца дней своих можешь жить с Малышом и близнецами, как мартышка в клетке с белками.

«Хотелось бы увидеть этого Малыша», – успел подумать Гип.

Томпсон словно примерз к месту, остановив неподвижный взгляд на Джейни, но прежде чем заговорить, описал в воздухе очками широкий круг.

– Малыш вам не понравится.

– Я хочу задать ему вопрос.

– Никто, кроме меня, не задает ему вопросов. Вы ведь рассчитываете на ответ?

– Да.

Томпсон расхохотался:

– Ну какие в наше время могут быть ответы!

Джейни тихо позвала:

– Погляди сюда, Гип.

Он обернулся. Теперь он затылком ощущал скрытое напряжение, пронзавшее воздух, приближавшееся к его плоти. Так, должно быть, чувствовали себя люди, повернувшиеся спиной к Горгоне.

Следом за Джейни он пересек комнату. В нише, устроенной в той стене комнаты, которая не была сложена из закругленных панелей, располагалась колыбель величиной с добрую ванну. Он не думал, что Малыш окажется настолько большим и толстым.

– Продолжай, – проговорила Джейни. На каждом слоге живой цилиндр подергивался.

– Да, продолжай. – Голос Томпсона раздался так близко, что Гип вздрогнул: он не услышал звука приближающихся шагов и оттого показался себе глупым мальчишкой.

Сглотнув, Гип обратился к Джейни:

– Что я должен сделать?

– Сформулируй вопрос в уме. Возможно, он уловит его. Насколько я знаю, он слышит всех.

Гип склонился над колыбелью. Тусклые черные глаза… словно носки запыленных ботинок, приковывали взгляд. Он подумал: «Прежде у вашего Homo Gestalt была другая голова. Ваш «симбиоз» может использовать разных телекинетиков, телепортеров. Малыш, а тебя заменить можно?»