Кровь запульсировала в моих ушах.

– Заткнись, – бросил я.

– Сам подумай, – тихо отвечал он. – Твои возможности почти безграничны. Ты можешь получить все, что захочешь. Но ничто не избавит тебя от одиночества.

– Заткнись! Все одиноки.

Он кивнул.

– Но некоторые умеют справляться с одиночеством.

– Как?

Помедлив, он произнес:

– Есть нечто, неведомое тебе. И слово, обозначающее это понятие, для тебя – пустой звук.

– Говори, я слушаю.

Он окинул меня странным взором.

– Иногда эту штуку называют моралью.

– Наверно, вы правы. Хотя я и не понимаю, о чем вы говорите. – Я более не испытывал желания слушать его. – Вы боитесь… вы боитесь Homo Gestalt.

Стерн удивительным образом заставил себя улыбнуться.

– Недоделанная терминология.

– Мы и сами еще недоделаны. – Проговорив это, я указал: – Сядь сюда.

Он пересек притихшую комнату и уселся за стол. Я нагнулся к нему, и он уснул с открытыми глазами. Я выпрямился и осмотрел комнату. А потом взял термос, наполнил его и поставил на стол. Расправил уголок ковра, покрыл изголовье кушетки чистым полотенцем. Потом подошел к столу, выдвинул ящик и увидел магнитофон. И вместо того чтобы протянуть к нему руку, вызвал Бини. Она выросла рядом, широко открыв глаза.

– Посмотри-ка сюда, – обратился я к ней. – Хорошенько посмотри. Я хочу стереть эту ленту. Спроси у Малыша, как это сделать.

Она моргнула, словно бы встряхнулась, а потом склонилась над магнитофоном. Словом, постояла, исчезла, вернулась. Шагнула вперед. Нажала две кнопки, дважды щелкнула переключателем. Лента с писком закрутилась назад мимо головки.

– Хорошо, – сказал я ей, – готово.

Она исчезла.

Взяв куртку, я направился к двери. Стерн все сидел за столом, уставившись перед собою.

– Хороший мозгоправ, – пробормотал я. Чувствовал я себя просто здорово.

Снаружи я помедлил, затем вернулся в кабинет. Стерн поглядел на меня.

– Садись-ка сюда, сынок.

– Извините, – отвечал я. – Простите, сэр, ошибся дверью.

– Ничего, – отвечал он.

Я вышел, закрыл за собой дверь и всю дорогу к полицейскому участку ухмылялся. Сообщение о смерти мисс Кью пройдет без задоринки. Иногда я даже посмеивался, подумывая о Стерне: как он будет морщить лоб, вспоминая события забытого дня и обнаружив в столе невесть откуда свалившуюся тысячу долларов. Так-то куда забавнее, чем пожелать ему помереть. Кстати, а что такое мораль?

Часть третья. Мораль

– И кем же он вам приходится, мисс Джеральд? – осведомился шериф.

– Джерард, – поправила она. Странный рот, зеленовато-серые глаза. – Он мой кузен.

– Все мы, Адамовы дети, кузены через праотца Адама. Надо бы точнее.

– Семь лет назад он служил в ВВС, – сказала она. – А потом начались неприятности. Его уволили по состоянию здоровья.

Шериф покопался в папке, лежавшей на столе.

– Помните имя доктора?

– Сперва был Томпсон, потом Бромфилд. Он и подписал заключение.

– Кем он был до службы в авиации?

– Инженером. То есть стал бы, если бы успел окончить училище.

– А почему не окончил?

Она пожала плечами:

– Он тогда пропал.

– Так откуда вы знаете, что он здесь?

– Я узнаю его везде, – отвечала она, – я видела… я видела, как это случилось.

– Видели? – Шериф сложил папку и бросил ее на стол. – Знаете, мисс Джерард, не мое дело давать людям советы, но вы, кажется, приличная девушка. Почему же вы не можете просто позабыть о нем?

– Мне бы хотелось повидать его, если это возможно.

– Он не в своем уме. Вы не знали этого?

– Нет.

– Разбил кулаком оконное стекло. Без веской причины.

Она ждала. Шериф настаивал:

– Он неопрятен. Не помнит даже своего имени.

– Так могу ли я увидеть его?

Шериф буркнул что-то неразборчивое и встал.

– Будь у этих недоумков из ВВС хоть сколько-нибудь соображения, они определили бы его куда надо, а не в тюрьму.

Стены коридора были выложены усыпанными заклепками стальными пластинами, выкрашенными в кремовый цвет сверху и в горчичный снизу. Каждый шаг вызывал гулкий резонанс. Шериф отпер дверь с узким зарешеченным оконцем. Они вошли, шериф запер за собой дверь, пропустив ее вперед, в большое, похожее на сарай помещение с бетонными стенами и потолком. Вокруг него шло некое подобие балкона, под и над которым располагалось около двадцати зарешеченных холодных и неуютных камер. Занятыми были с полдюжины.