В стране слепых одноглазый – король. Бог знает почему я вспомнил эту поговорку, когда спустился по узкой расщелине утеса футов на двадцать – тридцать и оказался на скалистом выступе. Рабочие на склоне холма увидели меня сразу же, а тот, что был на берегу, успел вернуться к проволочному заграждению и шарил в поисках лазейки.

– Не выйдет! Слишком много мин! – крикнул я по-французски. – Дай-ка я попробую!

Обернувшись, он глядел на меня – туповато и огорошено, словно был не в себе. Пришлось повторить то же самое по-английски и по-немецки, чтоб до него дошло. Чуть ниже выступ утеса выдавался вперед футов на тридцать над глубиной. Когда мне было двенадцать, я сиганул с него, чтобы удивить Симону. Она здорово перепугалась и целую неделю потом со мной не разговаривала. Это воспоминание промелькнуло в голове, когда я на миг задержался на выступе.

Хорошее утро... прелестное утро для того, чтобы умереть. Я глубоко вдохнул и прыгнул.

Вода была такой холодной, какой она бывает в Ла-Манше после вторжения ледяных потоков от берегов Ньюфаундленда. Я ушел глубоко под воду и изо всех сил заработал руками и ногами в подхватившем меня течении.

На мне были брезентовые ботинки на веревочной подошве, штаны из плотной хлопчатобумажной ткани и вязаный свитер вроде тех, что носят рыбаки острова Гернси. Я нарочно не стал раздеваться: в холодной воде одежда помогает сохранить тепло. Вынырнув, я поплыл в сторону залива Лошадиная Подкова – сотня ярдов в жутком холоде.

Огромная приливная волна, выкатывающаяся из открытого моря в пространство между островами пролива, поднимает уровень воды в заливе Сен-Мало на тридцать футов; я ощущал ее неумолимую силу, что толкала меня вперед, чуял за спиной полчища пенных гребней, которые цепь за цепью будут накатываться на берег и с шипением разбиваться о него.

Плыть, в общем, было нетрудно. Единственное, что надо было делать, – держаться на плаву, остальное брал на себя прилив. Боковым зрением я видел рабочих на зеленеющем склоне между утесами и человека по другую сторону колючей проволоки – до тех пор, пока огромная волна не подхватила меня железной хваткой и не понесла с такой скоростью, что дух захватывало.

Я почувствовал дно, вытянув руки в поисках опоры понадежнее, – и в мгновение ока очутился на песке, вынесенный схлынувшей волной. Человек в желтом спасательном жилете был слева не более чем в тридцати футах. Опершись на одно колено, я переждал накат очередной волны, затем поднялся и двинулся к нему.

Это был молодой, лет семнадцати, немецкий матросик, судя по нарукавной нашивке – радист. Вся его левая рука от плеча до кисти была вдрызг разворочена, вот отчего он казался таким беспомощным.

Когда я приблизился к нему, он тщетно пытался ухватиться за колючую проволоку. Привстав на колено, я перевернул его на спину. Парнишка, похоже, был в глубоком шоке – он смотрел поверх и сквозь меня бессмысленными остекленевшими глазами. Когда новая волна окатила нас, я придержал раненого рукой; когда же, продрав глаза от едкой соленой влаги, я глянул сквозь проволоку, то увидел, что рабочие спускаются по тропе в сопровождении трех немецких солдат; у двоих немцев в руках были пистолеты-пулеметы.

Один из них что-то крикнул мне, но голос утонул в реве надвигающейся волны. В наступившей затем тишине я услышал ржание лошади, поднял голову и увидел на гребне холма Штейнера, сидящего верхом на серой кобыле.

Он крикнул людям внизу, чтобы они не двигались, и они мгновенно подчинились, что не удивило меня – уж такой он был человек. Он спешился и сошел к ним; последовал недолгий разговор, затем один из солдат вскарабкался обратно по тропе к тому месту, где мирно щипала траву кобыла, и исчез.

Двое других погнали рабочих назад, а Штейнер направился в мою сторону. Он нес три немецкие ручные гранаты с очень длинными деревянными рукоятками, а одет был в укороченную шинель с черным меховым воротником – насколько я знал, казенное обмундирование русских штабных офицеров; тулья его немецкой офицерской фуражки была заломлена спереди ровно настолько, насколько полагалось по уставу.

Подойдя к колючей проволоке, он остановился и улыбнулся:

– Я полагал, что ты уже давно исчез, Оуэн Морган. В чем дело?

– Планы рухнули, – ответил я. – А что?

– Да ничего. Что у тебя там?

– Один из ваших, радист с торпедного катера.

– Жить будет?

– Полагаю, да.

– Хорошо. Стой, где стоишь.

Он отошел вдоль берега ярдов на тридцать, и тут с шумом накатила новая волна. Она оказалась достаточно сильной, чтобы отбросить меня и раненого прямо на колючую проволоку, и я ожесточенно цеплялся за все, что попало.

Вынырнув, я заметил, что матрос потерял сознание. В этот миг Штейнер швырнул первую гранату через колючую проволоку. Раздались подряд два взрыва, за ними – третий; мины в песке подрывались, детонируя друг от друга. На мгновение Штейнер повернулся спиной; потом я потерял его из виду за густой завесой дыма и песка. Когда она рассеялась, он подошел ближе, осмотрел зияющую брешь, проделанную им в проволочном заграждении, затем швырнул вторую гранату.