– Да, есть. Я иногда играю на гитаре живую музыку в клубах, кафе. Платят копейки, но я это делаю с удовольствием и для людей. И я, и мои слушатели вместе отдыхаем душой.

Ладно, что-то я разгорячился. А еще про мирный дух размышлял. Мне не показалось, что я читаю Роме проповедь: все-таки и про исповедь в тюрьме, и про нашего священника я сходу ему рассказывать не стал, но обозначил свою позицию. Потому что если не я, то кто из встретившихся ему, особенно в камере, скажет, почему действительно так разрушителен грех? «Не участвуйте в бесплодных делах тьмы, но обличайте», – говорит апостол Павел. Раньше я читал духовную литературу время от времени, кое-что запомнил, да и в храм заходил, но изредка. Собрался перед самым СИЗО, уже почувствовал Божию благодать, стал привыкать к молитве как душевной радости, – и вот тюрьма. Зато в камере я стал серьезно задумываться о вещах, стоящих вне обычной парадигмы существования, вне его привычек, пока погружался в бесконечную пустоту тюремной жизни:

Чтобы не исчезнуть в этой «дальней стране», я молился про себя, лежа на шконке и иногда в стакане [21] , когда на допросы водили, – чтобы не делать свой духовный мир показным и не раздражать других. Сделал зарядку и молитву привычкой, как умывание и завтрак, – это спасало. (Вместо гантелей использовал пакеты, набитые полуторалитровыми бутылками с водой.) Много размышлял о значении милосердия, о том, что и переубеждать человека, склонять его к доброму нужно только с сердцем мирным, любящим ближнего. Святитель Феофан Затворник сравнивал обличение с ножом, поскольку действовать им опасно.

– А давай чайку? – я показал глазами на свою передачку с ароматными разноцветными пакетиками.

– А заварной есть? Я бы лучше чифирнул [22] , здесь хоть так расслабиться, а то у меня… отходняк, – не успел договорить Ромка, как расчихался раз десять подряд, аж до слез. – Это отходняк у меня, кумара, – повторился он, вытирая нос.

А мне стало и смешно и грустно от вида бедолаги.

– Заварной возьми в пакете на общем, рядом с кипятильником стоит.

– Пойду, – Роман, нахохлившись, но скрывая недовольства моей позицией, пошел к кипятильнику на край комнаты, огибая сидящих за дубком [23] , громко и однообразно хлопающих по столу игроков в домино.

А я откинулся на шконку, глядя в потолок. Вдыхаю медленно и глубоко, затем ровный выдох, по старой дайверской привычке… и в этом положении тела, закрыв глаза, представляю светло-бирюзовую спираль воздуха, уходящую из глубины на поверхность моря. Мир, созданный Богом, прекрасен – пусть сейчас я в этом застенке, его создали люди, слабые, несовершенные. Но глубины человеческой души тоже могут быть удивительны, как и глубины вод: смотришь и только поверхность видишь, а внутри и рыбы, и растения, и сам свет, проходящий через воду, – прекрасны… В мою душу снова приходит покой, стихает злость. Эти воспоминания на меня всегда действуют успокаивающе, как медитация при погружении под воду.

Времени-то сколько прошло с юности! Друга больше, чем Ромка, у меня не было: все из-за детской истории со спасением на воде. Помог он мне однажды, как никто. Институт, бизнес… Партнеры друзьями так и не стали. Дружили семьями, ходили друг к другу в гости. Дежурно громкие фразы, глянцевые краски жизни – блеск авто, сияние белозубых улыбок. Не поссорились ни разу. Где вы все теперь, ребятки? Осталась еще тусовка экстремалов – «лучших друзей», это по названию кафе, где мы обычно собираемся. Но их подробностями из СИЗО не хотелось грузить, да этим особо никто и не интересовался. Еще Юра, как раз мой адвокат и третий наш с Джазом друг детства, но у него профессиональный холодок ко всему, сложно его понять еще со школы. Ромка, зараза, спорщик, но все-таки он такой свой, родной. Да и как ему не спорить – только встретились, а я ему сразу свою систему координат двигать начинаю. Он, наверно, в своем печальном окружении привык к другому образу жизни. Интересно, когда он сопротивление-то встречал последний раз?

– …Да все эти бабы – с***, – резко доносится голос Черепа из привычного шума. Он со звоном грохает ладонью об стол при очередном ходе в домино.

Сокамерники в игре что-то бурно обсуждали и, как это частенько бывало, нелестно отзывались о женщинах. Я уже привык слышать бредовые разговоры и научился переключать свое внимание на книги, стараясь не присоединяться к диалогу.

– Че все сразу? Такие попадались, значит. Вот у меня жена, например, совсем не с***, – это уже Ромка, слышно, что на взводе.

– Какие только не попадались! И твоя – она ж баба, значит, тоже с***, – ржет Череп.

– Слышь, ты, п****, пасть свою заткни! – Несколько глухих ударов.

– С***, за п***** ответишь! – Звуки борьбы, мужики принялись разнимать Черепа с Джазом, я подскакиваю, но движения уже нет, невнятные восклицания, и все стихло. Как-то совсем стихло.

Ромка, быстро отмывший нос от крови, переступая разбросанные по полу домино и тяжело дыша, подходит к моей шконке с двумя дымящимися кружками. Майки на нем уже нет, зато видна криво набитая поперек груди татуировка: «Jazz from the heart» [24] .

– А что на английском? Русских слов мало? – поинтересовался я, специально не задевая тему драки, надо, чтобы остыл.

– Джаз родился в Америке, вот «по-американски» и написал, – ухмыльнулся Ромка.

– А вот я сторонник всего нашего, русского и настоящего.

– Да я тоже за все естественное! Если музыка – то на виниле, книги – на бумаге, наркотики – по вене! Я – за все натуральное и настоящее! – Джаз расплылся в улыбке, но от боли тут же прикоснулся рукой к разбитой губе.

Я подхватил, чтобы не уходить в обсуждение разборок в хате: