Семейный вечер по случаю Женского дня вышел странный. И вроде всё как всегда. Собрались в ресторане почти всем большим семейством. Ни в одной квартире Тодоровы уже давно не помещались. Вот только напряжение звенело в воздухе. И никуда не исчезло ни после первого тоста, ни после пятого.

Георгий Тодоров не выдержал первым. — Так, дорогие мои, хватит. Здесь не поминки. Мы празднуем сегодня Женский день. Так давайте помнить, зачем пришли. И поздравлять всю женскую часть нашей семьи. Завтра в аэропорт мы поедем сами. И не спорьте, — махнул он в сторону поднявшегося со своего места, чтобы возразить, Ивана Тодорова, отца Митко.

Обстановка несколько разрядилась. Но Митко не мог не заметить странные взгляды тёти Йорданки и бабушки в свою сторону. Тётя Петка явно отвлекала разговорами золовку, готовую вскипеть, как чайник.

Митко сидел между мамой и сестрой. Эмилия перебрасывалась колкостями с сидящим напротив Киром. Казалось, эти двое друг друга терпеть не могут. На самом деле это был просто их собственный стиль общения.

— Сыночек, я понимаю, ты очень занят. Но иногда забегай к нам поужинать, если ты в Софии. Мы скучаем, — гладила Митко по волосам мама. — Да, и нам, между прочим, тоже интересно послушать про твою русскую девушку. Тётя Петка её видела, а мы нет, — не удержалась Эми. — Эмилия Иванова Тодорова! — напустила на себя строгость мама. — А я что? Может уже можно платье выбрать на свадьбу? Или ты решил жениться на этой Милице? У неё же десять килограммов селикона внутри! — продолжала Эми.

Митко аж закашлялся. — И давно вы все это обсуждаете? — Для три-четыре, — буркнула Эми, засовывая в рот кусок помидора. — И тётя Йорданка тоже на эту тему глазами сверкает? — понизил тон Митко, чтобы слышали его только свои. — Нет, тётя возмущена тем, что вы с бабушкой загнали на кухню Цветану и выперли из "Дубравы" её лучшую подружку, а ещё тем, что ты теперь главный. Она говорит, что это не по старшинству, — вставил Кир. — Кирил, может ты знаешь, чем тогда недовольна бабушка? — Лучше сам её спроси. — Лааадно…, - Митко поднялся, — спрошу.

Ничего лучше он не придумал — пригласил бабушку потанцевать. — А ты, оказывается, дамский угодник, мой мальчик! — в голосе Елены Тодоровой звучали сарказм и гордость одновременно. — С чего ты взяла, бабо? Мы же, кажется, всё обсудили ещё в Банско. У меня с тех пор ничего не поменялось. — И Асю ты сегодня поздравил, как полагается? — Цветы и спа-салон ей и Марине. Асе золотой браслет. Это достойно? — отчетался Митко. — Вполне. Золото будущей жене — отличное решение. А Милице? — прищурилась бабушка. — А при чем тут дочь Живко Николова? — У меня в сумочке лежит газета. А в ней фотография. Ты и эта резиновая баба. Ей, между прочим, уже двадцать девять. — Я подал иск на газету, если тебе интересно. По-хорошему, надо больше не иметь никаких дел с Николовым. Но я не хочу беспокоить дедушку. Это было его решение. Сейчас я ищу формальный повод ничего с ним не подписывать. И если я хоть что-то понимаю в людях, Живко Николов его мне даст. Уж очень активно он меня отвлекал. Значит есть, что прятать. А дедушка уже подпись на предварительном варианте договора поставил.

Бабушка слушала внука внимательно. — Я не сомневаюсь, что ты не дашь себя обмануть. Но Ася… Если она увидит? Чего ты смеёшься, Митко? Тебе смешно? Ты понимаешь, как обидишь её? — Она видела, бабо. — Как?! И ты улыбаешься? — Если бы ты знала, как мне досталось! — От Аси? И поделом! — Ася мне слова не сказала. Зато её брат высказался очень серьёзно. — О, Господи… Брат? — Да, бабо. Он взял с меня слово, что фото исчезнет из интернета. А Асе я не дам поводов во мне сомневаться. — Ну, тогда я не зря заказала ювелиру монисто, — улыбнулась бабушка, — Все умрут от зависти, глядя на твою невесту. Ася — замечательная.

— Я знаю, бабо, — всё ещё улыбался Митко, — Лучше неё нет.

В середине марта прорвало Пашку Еремеева. У него в голове, видимо, были какие-то свои интерпретации её поведения. — Ася, нам надо поговорить, — остановил он девушку после уроков.

Ася вспомнила, как читала где-то, что этой фразой начинается девяносто процентов расставаний в мире. Поговорить? Что ж… Давно пора. Даже совестно было держать бедного парня, которому она давно нравилась, в подвешенном состоянии. Ни к себе близко не подпускать, ни давать понять, что ему здесь точно не обломится.

— Понимаешь, Ася, сейчас такое непростое время, — начал издалека Паша, нервно перебирая пальцы.

Тута Ася не могла с ним не согласиться. Два месяца до выпускного. Конечно, это непросто. Экзамены, поступление, взрослая жизнь на пороге. Поэтому выразительно кивнула.

— Рад, что ты меня понимаешь, — Еремеев смотрел в пол, будто боялся встретиться с ней взглядом, — Ты наверное обиделась на меня, что я ничего тебе не подарил на восьмое марта. Ну, не от класса. От себя.

Ася помотала головой. Нет, она не обиделась. А если совсем честно, то и не вспомнила, что Паша может вообще что-то ей подарить.

— Я сказал маме, что хочу сделать тебе подарок. А она ответила, что раз я сам не зарабатываю, то на её деньги нечего дарить всяким там…, - Паша осёкся, но Ася уже всё слышала. — Ничего, Паш, передай маме, что "всякие там" не обиделись, — Асе уже почему-то стало весело. Она то мучилась вопросом, как потихоньку слить Пашку, а тут его мама сама справилась. Ей стало жаль парня.

— Ты не думай, Ась, я сказал маме, что ты мне очень нравишься. Но она говорит, что ты… Вернее то, как я… Ну, как сказать… Это может помешать моему будущему. И я отвлекаюсь от подготовки в МГУ. — Да, Паш, экзамены — это очень важно. И МГУ тоже. Твоя мама права, — поддержала Ася бедного Еремеева.