В дверях телеграфа Стив внезапно замер.

За стойкой сидела девушка в коричневом фланелевом платье — та, которую он дважды едва не задавил накануне вечером. Та самая «девушка Вэлленс», что отказалась увеличить зачитанный судье список прегрешений Стива Фрифолла. А перед ней, облокотившись о стойку с видом старого приятеля, стоял один из тех двоих, кого он полчаса назад видел в окне, — стройный щеголь в сером, наградивший толстяка пощечиной и угрожавший ему пистолетом.

Девушка подняла голову и, узнав Стива, напряженно выпрямилась. Сняв шляпу, Стив улыбнулся и подошел к стойке.

— Я очень сожалею о том, что произошло вчера, — сказал он. — Я так по-дурацки...

— Вы желаете послать телеграмму? — холодно осведомилась девушка.

— Да. Еще я хотел бы...

— Бланки и карандаши на столе возле окна, — бросила она и повернулась к Стиву спиной.

Стив почувствовал, что краснеет, но поскольку он был из тех, кто улыбается, потерпев неудачу, то улыбнулся и тут же ощутил на себе взгляд темных глаз мужчины в сером.

— Неплохо вы вчера повеселились, — заметил тот, растянув в улыбке губы под черными усиками.

— Неплохо, — согласился Стив и направился к столу с бланками. Взяв один, он написал:

Генри Харрису, отель «Харрис», Уайттафтс. Добрался в целости, но сижу на мели. Вышли двести долларов. Вернусь в субботу. Фрифолл.

Кончив писать, он не вернулся к стойке сразу, а посидел немного, держа листок с телеграммой и разглядывая мужчину и девушку, вновь увлеченных разговором. Более всего его заинтересовала девушка.

Она была невысока — не более пяти футов ростом, если не меньше, — и обладала той странной округлой стройностью, что создает обманчивое впечатление хрупкости. Белизна кожи овального лица пока еще сопротивлялась ветрам Иззарда, нос самую малость не дотягивал, чтобы считаться курносым, фиолетово-черные глаза — театрально большими, а темно-каштановые волосы — слишком пышными по сравнению с головкой, которую они увенчивали; но ни у кого не повернулся бы язык назвать ее менее прекрасной, чем любую из красавиц с полотен Монтичелли.

Стив задумался, теребя в пальцах телеграмму, и чем больше думал, тем больше ощущал настоятельную необходимость в том, чтобы его извинения оказались приняты. Объясняйте это как пожелаете — сам Стив старательно гнал из головы всяческие объяснения, — но что есть, то есть. Секунду назад ничто на всех четырех континентах, где Стиву довелось побывать, не представлялось ему столь важным, но сейчас его снедало стремление завоевать благосклонность невысокой девушки в коричневом фланелевом платье, отороченном ленточками на запястьях и на воротнике.

Молодой человек в сером перегнулся через стойку и что-то прошептал девушке. Та покраснела, ее ресницы дрогнули. Из внезапно ставших неуклюжими пальцев выпал карандаш. Она подняла его и, что-то с улыбкой ответив, снова стала писать, но улыбка на ее лице выглядела неискренней.

Стив порвал бланк и написал новый текст:

Я доехал, проспался в каталажке и хочу здесь немного поболтаться. Тут мне кое-что пришлось по вкусу. Переведи мне телеграфом деньги и вышли вещи в местный отель. Выкупи у Уайтинга машину для меня как можно дешевле.

Стив подошел к стойке и положил бланк. Карандаш девушки запорхал над листком, подсчитывая слова.

— Тридцать шесть, — объявила она тоном, невольно укорявшим в отсутствии телеграфной краткости.

— Да, длинная. Но ничего страшного — ее оплатит получатель, — заверил Стив.

— Я не могу послать такую телеграмму, — возразила она, холодно взглянув на Стива, — пока не буду уверена, что отправитель сможет ее оплатить, если получатель не захочет этого сделать. Таковы правила.

— Я попросил бы вас сделать на сей раз исключение, — хмуро произнес он, — потому что иначе вам придется одолжить мне денег.

— Мне придется...

— Придется, — подтвердил Стив. — Вы меня впутали в неприятности, вам меня и вытаскивать. Бог свидетель, мне это и так уже обошлось недешево — почти в две сотни долларов! И во всем виноваты вы.

— Почему же я?

— Именно вы! А теперь я предоставляю вам возможность исправиться. Передайте телеграмму побыстрее, пожалуйста, потому что я голоден и хочу побриться. Я посижу на улице на скамейке.

Стив повернулся и вышел.

* * *

На одном краю скамьи возле телеграфа уже сидел мужчина. Не обращая внимания на незнакомца, Стив поудобнее расположился на противоположном. Зажав трость между коленями, он с задумчивой неторопливостью стал сворачивать сигарету, размышляя о разговоре с телеграфисткой.

Ну почему, гадал он, всякий раз, когда необходимо быть серьезным, он неизменно ведет себя легкомысленно? Почему, сталкиваясь с чем-то важным, он невольно начинает прикидываться клоуном? Стив закурил и, нахмурившись, пришел к выводу, к какому приходил уже десятки раз: причиной всему его ребяческие попытки скрыть собственную застенчивость, и несмотря на свои тридцать три года, восемнадцать из которых ему довелось отирать плечами всевозможные углы мира, как острые, так и сглаженные, в душе он так и остался мальчишкой, взрослым ребенком.