Шрифт:
Отчаянно закричав, поганый рухнул на землю — а Александр уже рванулся к новому противнику, увлекая за собой бешено прорубающихся к Невскому ближников…
Излюбленный монгольский прием с атакой тяжелой конницы в тот самый миг, когда вражеские «батыры» выдыхаются и теряют ход, показавшийся мне вдруг очень похожим на тактику боксеров-«контрпанчеров», в этот раз не сработал.
Не сработал по двум причинам: во-первых, бронированной, собственно монгольской конницы у врага осталось едва ли не вдвое меньше, чем наших старших дружинников. А потому атака хошучи полностью завязла — последние не сумели даже просто потеснить клин гридей! Ну, а во-вторых, в бок уже затормозившей, фактически на месте замершей тысячи поганых врезалась колонна отроков младшей дружины! Точнее, часть этой колонны — в то время, как другая начала стремительно обтекать татар, засыпая их со спины стрелами с гранеными и шиловидными наконечниками…
— Бей!!!
В этот раз я счастливо избежал рубки, увлекая за собой часть конных лучников — и безопасно для себя расстреливая рубящихся с русичами монголов! Впрочем, моя цель — вовсе не всадники-хошучи, а всего лишь несколько десятков монгольских гвардейцев, замерших вместе с чингизидами у бунчака ларкашкаки, вождя «западного похода»…
Если говорить точнее, то моя цель — это, собственно, сам Батый!
…Вот только ни ларкашкаки, ни его братья, ни верные телохранители (последние уцелевшие!) не рискнули принять боя с нами. Вполне ожидаемо, кстати — я бы тоже не стал рисковать в неравной схватке с прорвавшимся к ставке врагом, имея в своем распоряжении многотысячное войско, и все шансы победить в сражение! Вон, конные монгольские стрелки-хабуту уже вслед за нами скачут — замрешь на месте, так окружат, засыплют срезнями, выбив лошадей… Не отстреляешься! Прекрасно понимая это, я увлек за собой часть всадников, взлетев на холм, служащий до того ставкой Батыя, и спешно покинутый свитой ларкашкаки всего пять минут назад…
И замер, ошеломленный масштабом открывшейся мне воочию картины штурма осажденного града.
Глава 18
Замершие на полпути, разбитые катапультами осадные башни татар — и туры, гигантскими кострами пылающие у самой стены… Разваленные валунами штурмовые щиты, сотни тел поганых, убитых русскими стрелами, сулицами и камнями, распластавшиеся у подножия крепостного вала… И огромная толпа людей, еще продолжающих штурм по лестницам и уцелевшим башням!
Страшная — и одновременно с тем завораживающая картина!
А между нами и осажденной крепостью — линия вбитых в землю надолбов, склоненных к Чернигову. Проходы в них имеются, но узковаты-то эти проходы…
— Истома! Бери своих рязанцев, скачите к надолбам, расширьте проходы в них — насколько это возможно! Звенимир — подле меня становись! Поднимите стяг насколько возможно выше, чтобы с поля его увидели!
Истома и Звенимир — сотники рязанских и суздальских дружинников, неотступно следующие за мной в сече. И прежде всего, именно их ратники поспешили вместе со мной к холму — и только на них я могу теперь положиться…
Мы неплохо начали бой, прорвавшись сквозь ряды хабуту и выдержав натиск хошучи — более того, сжатые с двух сторон русичами, последние монгольские батыры несут сейчас тяжкие потери, погибая на месте! Но не отступают, не бегут — тем самым дав время прочим татарам развернуть лошадей и уже начать окружать обе наши дружины внешним кольцом… А самые горячие степняки вон, уже в схватку полезли, с тыла атакуя завязших в сече гридей!
Если так продолжится, наша рать погибнет в окружение. Поганым будет достаточно бить по коням, раня их, чтобы те не слушались всадников и скидывали их с себя — а то и вовсе бы пали с наездниками… Отчетливо понимая опасность сложившейся ситуации, я поднес рог к губам — и начал трубить.
А после, переведя дыхание, протрубил еще раз — и еще, и еще, привлекая внимание русичей и Александра Ярославича к себе, к стягу, к холму!
Приняв удар татарского шестопера на треснувший под ним щит, к тому же пошатнувший Александра в седле, князь с яростным кличем рубанул чеканом в ответ — но атака вышла неточной, и лезвие секиры лишь скользнуло по стальным пластинам вражеского панциря. А вот второй удар противника, приподнявшегося в стременах и вложившего в атаку всю доступную ему мощь, окончательно разбил оглушительно треснувший рондаш, осушив также и руку Невского! Князь вскликнул от боли — но она лишь придала ему сил: перехватив древко чекана, он направил обух его с клевцом точно в грудь врага резким, стремительным движением! И боевой молот, описав короткую дугу, пробил узким граненым жалом монгольский худесуту хуяг, погрузившись в солнечное сплетение и разом оборвав жизнь знатного батыра, кюгана последней тысячи хошучи…
В следующий миг, наконец-то оказавшись в окружение лишь соратников, Александр Ярославич обратил свой взгляд в сторону уже который раз прогремевшего чуть в стороне рога. Князь увидел холм, бывший до того ставкой Батыя, увидел замершим на нем всадников под таким родным и знакомым суздальским стягом… Для верности стяг с ликом Пресвятой Богородицы подняли насколько возможно высоко — и даже начали им размахивать!
Узрел Невский также и то, что к холму уже направились поганые, у подножия его сцепившись лишь с сотней младшей дружинников… Тогда Александр Ярославич достал уже собственный рог — и гулко затрубил в него, призывая дружину следовать за собой! И еще раз, и еще — одновременно с тем развернув коня, и направив его к холму.
И гриди, заслышав призыв князя и увидев, что вслед за ним уже отправился знаменосец со стягом, на полотнище которого искусно выткан лик Спасителя, развернули жеребцов, последовав за Александром…
Удар старшей дружины опрокинул татар, прорывающихся сквозь ряды суздальцев к стягу со «Знамением Богородицы»! Опрокинул еще до того, как мне бы пришлось вступить в схватку... Словно огромный, матерый медведь, раскидывающий свору охотничьих собак, клин старшей дружины разметал поганую нечисть, заставив уцелевших монголов бежать!