И тут до меня дошло, что отец Вольдемар заставляет отвечать себе ровно так же, как я – перед тем. Только у него, похоже, и силы, и опыта поболее будет. Вот его и слушаются беспрекословно, и уважают. Я тихонько вздохнула. Ну да, пришла баба и раскомандовалась. Проходили, знаем.

– Что у тебя к нему, Женевьева Ивановна? – и смотрит-то остро, видимо, тоже хочет правды и немедленно.

– Сами видите, - пожала я плечами. – Хотела узнать, кто тут у меня хозяйство завёл, а оказалось, что вопрос-то не только в хозяйстве.

– Не только, - тихо вздохнула Ульяна.

Марья и мальчишки просто молчали и таращились на происходящее.

– Значит, начнём с хозяйства, с ним попроще. Дормидонт, Севостьян. Становитесь и как на духу говорите: что в доме брали, какой ущерб чинили, за что с вас должно спросить.

Те вздохнули, переглянулись, Дормидонт встал рядом с приятелем, и начали говорить.

– Ну это, заняли покой без спросу.

– Но тут никого не было, в самом деле не было, ей-богу!

– К печи ходили, ибо перегонять-то как.

– Утварь брали – крынки да чугунки.

– Четверти-то наши, Демьян Васильич нам и ещё о том годе привёз издаля.

– И прочее потребное для нашего дела тоже не здешнее, старому Лису оно без надобности было, он винище своё кислое попивал да радовался.

– А сапоги мы не брали.

– И даже не думали.

– Это Валерьян Синюха, он тут толокся, всё хотел, чтоб мы его в долю взяли, а нам самим мало.

– Мы ему так и сказали – проваливай, без тебя рук хватает.

– И ещё – проспись сначала, потом к добрым людям в компаньоны набивайся.

– А он ведь не просыхает, он потому к нам и пошёл, чтоб себе всегда выпить иметь без затруднений.

– Но мы ему сказали, чтоб проваливал.

– Он и отвалил себе. И больше не возвращался, но сундуки после него пустые стояли.

– И ещё он как-то ночью сюда ходил, мы видели.

– В последний раз не так давно, пару седьмиц тому.

– И не признался, что тут делал.

– А мы-то уж спрашивали, так спрашивали. Но он молчал.

– А потом сказал – мол, не ваше свинячье дело, что ему тут надо.

– А куда не наше-то, раз с нас теперь спрос?

– Ещё как наше.

– Вот и всё, а больше и не знаем ничего.

– И пойти нам некуда. Кума с таким делом на порог не пустит.

– Можно подумать, твоя Лукерья пустит, ага, держи карман шире.

– А беленькая-то всем нужна, чай, лучше своя, чем привозная.

– Привозной Петруха Сомов по весне отравился.

– И богу душу с того отдал.

– И даже солдаты из крепости нашу беленькую уважают, всегда заходят и спрашивают – есть ли на продажу.

– А как не быть-то, есть.

– И вот. А что теперь как, мы и не знаем.

И стоят оба такие, руками разводят. Зайки, мать их. Пушистые. А если бы не генерал, то что, меня бы тут сейчас не было? Старичок-бурундучок сказал, что мне позволили по земле ходить, а могли бы не позволить? Женевьева утонула бы здесь, я – там. И всё? Или утонула бы только я, а Женевьева сидела бы тут? Если бы генерал её спас?

Но оставлять попытку убийства безнаказанной нельзя.

– Не всё сказали, - я сощурилсь и оглядела обоих.

– Не всё, - согласился со мной отец Вольдемар. – Говорите, болезные. Хуже уже не будет. Содеянного не воротишь, но покаяться и отмолить можно. Узрит господь раскаяние – и простит. И Женевьева простит, если поступите верно.

Мужики только того и ждали. Повалились на колени передо мной оба.

– Матушка-барыня, прости!

– Прости дураков, испугались мы сильно, не ведали, как быть.

– Но господь тебя спас, и ты нас спаси.

– Отслужим, верой и правдой отслужим!

– Исполним всё, что скажешь.

– Пока сама нас не отпустишь, не уйдём.

– Только не вели пороть и казнить.

Я глянула на священника.

– А что, если я велю пороть и казнить, кто-то это сделает? Что-то я тут не видела ни старосты, ни головы здешнего, ни какой другой власти.

– Старосты и нет, не завели. И власть здесь над нами в первую голову божеская. Но сама знаешь – до бога высоко, до царя, то есть до царицы, далеко. Вот сами и справляемся. Но если ты решишь – позовём солдат из крепости, они смогут и выпороть, и казнить.