А сил-то нет совсем. Проклятые харчи! Две недели подряд одна мелкая рыбешка хамса, вонючая, противная, ни хлеба, ни сахара, ни овощей, ничего, только хамса, хамса… Последний раз я ел хлеб неделю назад, а молоком удалось разжиться Вайскопфу дней десять назад, и он тогда расщедрился… Мутный чай. Вода с радужной пленкой – то ли гнилая, то ли испорченная нефтью. Ее нам привозили в огромных грязных котлах. Местную, из болотец и, тем более, из морского заливчика, стал бы пить только безумец.

Коричнево-зеленый гной Сиваша дрянно попахивал.

Зубы шатались от такой еды. А может быть, от отсутствия еды, не знаю. Меня то и дело поташнивало.

Раз в три дня красные принимались палить из орудий, и наши вяло отвечали им. Последнее время от артиллерийской канонады и от взрывов у меня звенело в голове, причем после очередного обстрела звон не унимался, начиналась боль, и уж она-то меня не отпускала очень долго, терзая час за часом.

Боль, боль, боль, что за ужасная боль…

Боль, болотце и цветущая степь.

Жарко, намочить лоб холодной водой…

Боль.

– Смотрите, упал в лужу…

– Что?

Не могу нашарить рукой винтовку.

Цветущая степь… рыбки.

Ноги… очень ослабели… не держат.

– Подпоручик, помогите оттащить его в окоп.

– Только не в обоз, там уж верно отдаст богу душу!

Дайте же мне чистой воды, холодной чистой воды! Можете не кормить, но только дайте воды! Кровь как будто превратилась в клейстер, надо разбавить ее. Дайте воды! Куда… подевалась моя винтовка?

Цветущая степь.

– …в Симферополь. А лучше в Севастополь, там у него… шанс…

– …пока нет наступления… сопроводить…

Татах-татах… татах-татах… татах-татах… татах-татах…

…просыпаюсь внезапно. Рывком. Князь Карголомский перестает пить чай, протягивает мне кружку со сладким кипятком и дюжиной чаинок. Душно.

– Попейте, попейте же!

Пью. Сил нет разговаривать.

– У меня есть немного бульона. Правда, холодного. Вот, пожалуйста… – подпоручик протягивает бутылку, вынув пробку.

– Не… могу…

– Я подержу!

Он подносит бутылку к моим губам. Делаю три глотка и падаю в изнеможении на сено.

– Где мы… я… ничего не помню… где…

Поезд трогается, и я вновь тону в каких-то сумерках, сумерках.

Татах-татах… татах-татах…

Моя рука? Почему желтая, как лимон? Почему желтая, как мать твою? Желтая…

– …сыпняк. Самый обычный. Не выживет.

– …английское мыло.

– Да поймите, все равно помрет, а у меня их знаете сколько?

– …четыре папиросы, больше нет…

– …бесполезно…

– …крепкий! пил бульон!

– …нет…

– …пристрелю!

– …подпоручик, да я же…

– …да?

– Вы просто неверно поняли меня. Конечно-конечно.

– …найду вас. Не пытайтесь…

– …конечно-конечно… мыло…

Почему мне так тяжело дышать? Кровь… горячая грязь…

Цветущая степь.

20 мая 1920 года, Севастополь, госпиталь

…на соседней койке. Он меня узнал, а я и лица-то его не запомнил. Живой, истекающий кровью обрубок. Не о том я думал тогда. Мы не оставили его на снегу помирать, вытащили с разбитой батареи в том декабрьском бою на Дону. Надо же! Опять судьба свела.

Ефрейтор Алексей Пономарев, наводчик в том злосчастном артвзводе Добрармии, получил один Георгиевский крест еще в Галиции, в 1914 году, а второй – после Мамонтовского рейда по тылам красных, в 1919-м. В дополнение к честным солдатским наградам ему досталось четыре нашивки за ранения.

Потеряв обе ноги, Пономарев провел в госпиталях полгода. К одной ноге ему пристроили протез, а с другой вышло несчастие. Сначала все было хорошо: культя подживала, артиллерист уже собирался выписываться. Но потом ему то ли неудачно сменили повязки, то ли он сам обо что-то ударился до крови, одним словом, нога загноилась. Одна операция. Вторая. Гангрена запускала в него щупальца быстрее, чем хирурги успевали отсечь завоеванную ею территорию. Пономарев ложился на операционный стол вновь и вновь. Теперь ноги не осталось совсем, но врачи опять опоздали.

– …я скоро помру… нет, мил человек, не строй мне тут рожу, будто я не помру. Я доктора слышал, он думал, что я сплю, все мне понятно теперь… Совсем я сгнил, а очень был живой человек, всегда всех на разные дела налаживал, запросто налаживал. И на деньжат подзаработать, и на гулянье, и «товарищей» бить. Только скажу: «Айда, ребятки!» – все живо собираются, все заодин. И пяти дён не пройдет, как я помру. Вот слушай, мил человек… как тебя?

– Михаил.

– Мишка косолапый… А чеевич ты?