Прошла по коридору. Встала у двери в отсек Эррамуна. Прислушалась. Вроде помнила, что эльфы обычно не надоедают своему командиру, но мало ли после таких-то событий — вдруг кто-то из них там… Постояла, размышляя… Стукнула в дверь и толкнула её открыться.

Эррамун сидел на своей пристенной койке, съёжившись и прислонившись к стене. Мельком глянул на вошедшую и, помедлив, бесстрастно кивнул.

— Что?

— Ничего.

Она подошла к нему, оставила стакан с чаем на прикроватном столике. И расстегнула верхние пуговицы своего комбинезона. Он замер… Ева спокойно взяла тонкое одеяло, которое лежало сбоку, и села рядом с эльфом. Он не пошевельнулся, всё так же непонимающе глядя на неё. Тогда она накинула одеяло на их плечи и под ним прижалась к эльфу. Он неподвижно смотрел на неё. Она рассеянно улыбнулась и, развернувшись лицом к нему, сунула горячие руки под его комбинезон — обнять за холодные плечи. Выпростала одну руку и ладонью за подбородок заставила Эррамуна склонить голову, чтобы суметь дотронуться до его напряжённых губ.

Свет в отсеке погас как-то так, как будто кто-то приказал ему оставить двоих наедине.

И без долгих размышлений было ясно, что всеми её поступками в те часы управляла жалость. И очень сильное понимание. Стоя в кают-компании, машинально обнимая ладонями термос-стакан с горячим чаем (машинально — потому как стакан, естественно, был комнатной температуры), Ева наблюдала за нервно-весёлой суматохой. Солдаты Единого мира в сотый раз рассказывали друг другу и всем, кто пожелал бы слушать, о событиях, которые удалось пережить — и выжить-таки! Разгорячённые последней мыслью: «Мы всё-таки выжили!», они излишне громко разговаривали, порой даже громогласно. Время от времени выбегали в коридор, в соседний отсек, — проверить спасённых с того судёнышка, которое ранее засекли… Снова возвращались (почему-то чуть ли не на цыпочках, будто побаивались даже из коридора потревожить их) и снова взбудораженно и радостно разговаривали… А где-то, в отдалённом отсеке, сидел эльф, пару часов назад распрощавшийся с жизнью. Один.

Но главным всё равно было не одиночество. Ева слишком отчётливо понимала, что пережил Эррамун, пока его уносило в открытый космос. Помнила состояние Илвы, пережившей одиночество в вакууме. Да и сама… Нет, выглядел-то он как всегда — невозмутимым. Но не успел расправить плечи, когда она со стуком вошла к нему... И уж она-то точно знала неотвязность переживаемых моментов, которые прокручиваются перед глазами раз за разом.

Сначала — пожалела. Пришла посидеть рядом, поговорить.

Потом — при виде его позы — появилось желание согреть.

А дальше повело бездумное чувство: «Нас двое…»

От неожиданности, когда она прильнула к нему, он, почудилось, оторопел настолько, что почти не реагировал... Прикосновение к его губам тоже ничего не дало, и вообще… ситуация начала здорово разочаровывать!.. А потом под ладонью на его плече она ощутила движение мышц и поняла: «Он думает — я потом пожалею о том, что сделала…» А эти дрогнувшие мышцы под её пальцами… она аж ахнула тихонько, и почему-то так захотелось послушать, как бьётся его сердце. И скользнула ухом к его груди — послушать отчаянный стукоток… И этим движением будто разбудила-таки его.

…Он согрелся (или она его согрела?) к корабельному «утру». Спать ни он, ни она не могли. И близость стала единственным средством загнать или сжечь его назойливо подступающую внутреннюю стужу… «Утром» она лежала боком, головой на его плече, закинув ногу на его живот, а он и не возражал. Ни единого слова за «ночь», а до подъёма оставалось всего ничего…

А за пять минут до всеобщей побудки Эррамун внезапно приподнялся на лопатках, крепче прижав к себе Еву. Проследив его насторожённый взгляд, она тоже некоторое время с изумлением, как и он, созерцала странный голубоватый свет по краям входной двери. Затем она ощутила странный же толчок в лоб, будто кто-то уставился на неё со смутным вопросом.

Кто ходит в гости по утрам, тот поступает…

Дошло. Кто у нас на борту такой мудрый?

«Остарджи?» — не совсем уверенно спросила она.

«Вы проснулись! — с облегчением вздохнул он. — Я за дверью! Можно войти — или вам нужно время?»

Немного смущённая, Ева попросила: «Дай нам две минуты — одеться».

«Жду».

С огромным сожалением Ева, лихорадочно одеваясь, объяснила Эррамуну, что свечение вокруг двери — это деликатный вопрос ангела, спят ли обитатели отсека, нет ли. Он устроил его, чтобы не разбудить Еву неожиданным для неё обращением и не врываться к ним бесцеремонно.

Через минуты Эррамун на правах хозяина комнатушки сам открыл дверь отсека. Пока дверь закрывалась, Ева в проёме заметила, как к отсеку с шестью спасёнными подошла Илва с пакетами — возможно, с лекарствами, и задалась не самым насущным вопросом (любопытно же!): «Неужели эльфы из команды Эррамуна поместили туда всех шестерых?! И своих тоже — к оборотням-то?!»

Ангела усадили на койку, постель с которой Эррамун поспешно запихал на полкивстроенного в стену шкафа. Эльф сел напротив, на выдвинутое из стены же сиденье, а Ева простецки устроилась рядом с Остарджи.

За стеной отсека глухо зашумели: народ на катере просыпался.

— Я достаточно излечился, чтобы приступить к активному участию в делах нашего маленького сообщества, — заговорил ангел. — И боюсь, активное — это значит, что кое в чём поначалу, возможно, я буду вам даже в тягость. Но, если вы внимательно меня выслушаете, вы наверняка поймёте, что мои деяния будут вкладом не только в дела нашего выживания здесь, но и в будущие результаты этой двухлетней войны.

— Это интересно, — спокойно сказал Эррамун. — Что требуется от нас?