– Кира. – Даня наконец очнулась – во многом благодаря осознанию того, что брат так и не удосужился вникнуть в объяснения и все еще считает Якова ее очередным увлечением. – Я же сказала, что это временная рабо…

– Она таксебешная девчонка. Бросила нас на семь лет. – Тоном Киры можно было замораживать континенты. – Своих братьев. С чокнутой матерью. Дане вообще никто не интересен. Она расчетливая и безумно злая. И сделает все, чтобы добиться своего. Окрутила обеспеченного мужика, который собирался увезти ее заграницу и оплатить учебу в Кембриджском университете. И даже гарантировал ей работу. Только вот мы, младшие братишки, пару месяцев назад грохнули все ее планы. Пришлось за нами присматривать. И теперь мы ее бесим. Та еще семейка. Эй, пацан, оно тебе надо? С такой связыва?..

Кира подавился, потому что Даня вцепилась в ворот его рубашки так сильно, что с другой стороны ткань впилась в шею. Взглянув в наполненные яростью глаза сестры, Кира судорожно вздохнул и продолжил, практически выплевывая слова сквозь сжатые зубы:

– Ничего у вас не получится. Она никому не доверится. А знаешь, почему?

– Как насчет заткнуться, Кира? – зашипела Даня, сильнее сжимая ворот рубашки брата и притягивая его к себе.

Брат издал что-то похожее на всхлип. А потом выпалил:

– Потому что наша мама ненавидела ее. И порезала ей ноги. Ножом.

Задохнувшись, Даня оттолкнула Киру от себя.

«Черт… черт… черт…», – билось в ее голове.

Оправив ворот, Кира сделал глубокий вдох и холодно посмотрел на Якова. Все то время, пока длилось откровение, Яков не двигался. У него даже выражение лица не менялось.

– Понятно теперь? – Кира кивнул на дверь. – Мы тут грязноваты. А ты ведь не хочешь запачкаться? Просто отвали от моей сестры.

Яков медленно перевел взгляд на Даню. Та смотрела в стену.

– Хочешь, чтобы я отвалил? – сухо уточнил он, возвращая внимание Кире.

– Да, – несколько раздражено подтвердил Кира. – Хочу.

– М-м… – Яков поднял руку к лицу и принялся щелкать ногтем большого пальца о ноготь среднего, будто выковыривая грязь.

– Так ты отвалишь от Дани? – нетерпеливо спросил Кира.

Яков оторвался от созерцания собственных ногтей и глянул на сердитого юношу исподлобья.

– Неа.

Слезы не уймут боль. Они лишь мешают слушать.

Бесполезность слез Даня заметила года в четыре. Не малюсеньких капелек, томно скользящих по гладкой коже щек, а надрывных рыданий, от которых рвется грудная клетка и саднит горло, лицо приобретает оттенок седалища бабуина, а по губам расползается мутная вязкая смесь из соплей и горячих глазных выделений. От собственных воплей закладывает уши. И не хватает воздуха для вдоха. Отчаяние и горе ребенка.

В четыре года Дане и правда было немаловажно показать, насколько ей плохо. Ударилась пальчиком – рыдание. Кругляш мороженого случайно выпал из волшебного золотистого рожка – мировое горе и вселенская печаль. Облаял пес – страх и снова горький плач.

Слезы, слезы, слезы.

Обратите на нее внимание. Пожалейте. Приласкайте.

Все поменялось одним поздним вечером, когда Арсений Эдуардович Шацкий уронил свою четырехлетнюю дочь Даниэлу в лужу. Не специально. Просто заплетающиеся ноги в какой-то миг перестали его слушаться, и он, запнувшись, рухнул на асфальт. Даня, до этого момента доверчиво прижимающаяся к отцовской груди, шлепнулась прямо в середину холодной грязной лужи. Когда она была на руках отца, все эти наполненные жидкостью ямки казались ей зеркальными кляксами.

И вот она угодила в одну из них.

Коротенькое голубое платьице с ромашками и края тонкого теплого шарфика вмиг впитали в себя пугающую черную жижу. По округлому детскому лицу стекали капли, а на приютившейся на ободке белой розочке, удерживающем тонкие каштановые волосы, расплывались пятна.

Даня вовсе не собиралась осуществлять приземление до самого дома, и поэтому рухнула в воду попой. Смачно и с брызгами.

Переулок был пустынен. Некому было наблюдать за разворачивающимся действом. Хотя какие уж тут действия? Плашмя лежащий мужчина в темно-коричневом жакете, с энтузиазмом обнимающийся с мокрым асфальтом, словно он, а не кости, придавал его телу цельность. А рядом – маленькая девочка, обвернутая полосатым шарфиком. Сидит в луже и увлажняет свои розовые щечки первыми слезами.

Вокруг Дани плавали завихрения бензиновой пленки и оторванные от пивных банок алюминиевые язычки. Грязная вода холодила ободранные ягодицы. А согнутая в колене левая нога изнывала от боли, нарастающей какими-то странноватыми постукиваниями в суставах. Тук-тук-тук. Больно, больно, больно.

Даня хотела разразиться рыданиями. Ее маленькое тельце уже готово было содрогнуться от воплей.

Но тут она услышала чье-то бормотание. Ее папочка что-то бубнил, уткнувшись носом в асфальт. Простонав, Арсений перевернулся на бок и стянул с запястья часы. Утопив их в луже, он с трудом приподнял голову и взглянул на дочь болезненно красными глазами.