Только у Фёдора складывалось удачно. Некоторые, получив денежный перевод и подобрев, опускали светлокоричневые рубли, а то и зеленые трешки в его перевёрнутую фуражку. Да и получатели писем "до-востребования" тоже не обходили его. Видно, известия о семье, либо о близких пробуждали в них сострадание, которое питало Фёдорову фуражку. Хорошо понимал человеческую природу этот безногий.

Шло время. Большие круглые часы на почтамте пробили двенадцать, потом час, два, три. Выстроились, продвинулись и распались жидкие очереди за мылом, коммерческим хлебом и керосином. Пробежали на обеденный перерыв молоденькие универмаговские продавщицы. Поток людей стал редеть, обычный день послевоенного 1946 года шёл к концу.

Мальчик устал. Он боялся присесть, чтобы не пропустить отца. От непрерывного стояния затекли ноги, а от напряженного вглядывания стало ломить шею и чесаться в глазах. К тому же давно забылась утренняя баранка и стало сводить в животе. Фёдор, видно, заметил состояние Марка. Пошарив во внутренностях пиджака он вытащил замаслившийся свёрток, в котором оказались два ломтика мокрого чёрного хлеба, смазанные лярдом. Отломив половину, он протянул Марку.

– Давай, пацан, подзакрепимся, не вся правда в ногах, верно?

– Верно дядя, - жалко улыбнулся Марк и, взяв хлеб, стал жадно и нежноприкасаться к нему губами.

– А может, отец другой дорогой прошёл? А?
– спросил вдруг Фёдор.

– Может... я думал уже,..
– - отозвался Марк.

Чем больше проходило времени, тем больше его "замечательный" план казался ему детским и нелепым. Он всё больше и больше ругал себя и наверно поэтому всё больше и больше жалел. Как он мог поддаться этой дурацкой идее, что отец обязательно пройдёт мимо почтамта? Как будто нет других улиц?! А сейчас отец с чемоданом на плече (так многие носили чемоданы в те годы) заблудился, конечно, и рыщет по улицам города, ища их "угол".

Пробило пять. Стало темнеть.

– Ну что, пацан? Может домой потопаешь? А?
– прохрипел Фёдор - матка, небось, все глаза выглядела? Ты придёшь, а отец, глядишь, уже тама сядит. Давай, двигай, парень.

И Марк решился. Пожав руку Фёдору и махнув Ибрагиму он, пройдя оконечность Ленина и свернув на Чкалова, стал приближаться к своему жилью.

Когда он, усталый и разочарованный, готовый к материнским "разговорам", зашёл в комнату, он увидел мать и немолодого человека с лысиной и измождённым лицом. Они пили чай, молча глядя друг на друга. Спали втроём. Сперва мать - у стены, в серединке отец, а у краюшка - Марк. И всю ночь горячая рука мальчика обнимала худую морщинистую шею отца.