— Ну? — спрашивает он, звон приказа пропал из его голоса. Он снова звучит как парень.

Я не могу шевелиться. Не могу говорить.

Его улыбка робкая.

— Я перегнул? Я давно не давал предупреждения.

Я умудряюсь покачать головой.

— Хорошо. Почему бы тебе не выпить воды? — он нежно касается моей руки и выводит меня из комнаты, и я позволяю это, не нахожу силы остановить его.

Мы спускаемся вместе, и я ощущаю его за собой весь путь, жар исходит от него, хотя он не очень близко, воздух пахнет апельсинами и гвоздикой. Я не знаю, что будет, если Мерри или папа выйдут из их комнаты и увидят нас, как это будет выглядеть для них — я выхожу с парнем на рассвете, но потом я вспоминаю, что он — не парень, а это — сон.

«Кошмар, — исправляюсь я. — Это кошмар».

— Как ты? — спрашивает Гермес, прислоняясь к шкафу, пока я иду к шкафчику за чистым стаканом.

— Нормально, — я нахожу слова.

— Рад слышать. Прости, если прозвучало сильно.

— Ничего, — говорю я, еще потрясенная. — Пожалуй, я должна быть польщена, что ты подумал, что я стоила всего шока и восторга.

Он смеется, а я открываю холодильник.

— Лучше воду, — говорит Гермес.

Я беру бутылку с дверцы и показываю ему.

— Это вода.

— Нет. Бегущая вода, — он кивает на рукомойник.

— Я не пью это. Не нравится вкус.

Он прищуривается, глядя на меня.

Тревога, мягкая, но настойчивая поднимается звоном в моем разуме. Он не улыбается.

— Это проблема? — спрашиваю я.

— Извиняюсь.

Я не успеваю узнать, за что, он бросается на меня. Стакан падает на пол, разбиваясь, его рука обвивает меня, ловит, а другая движется к моему лицу. Я открываю рот для крика, он толкает что-то внутрь, что-то горькое и гадкое. Он зажимает ладонью мои губы и челюсть, заставляя их закрыться.

— Глотай, — приказывает он.

Я качаю головой изо всех сил.

— Я не могу отпустить тебя, пока ты это не сделаешь.

Я пробую снова вырваться, но он неподвижен. Я будто бьюсь с деревом или горой.

Почему я не просыпаюсь?

— Просто глотай, — говорит он. Звучит как мольба.

Я глотаю, горло дергается у его большого пальца.

Он отпускает меня, и я отшатываюсь, хмуро глядя на него.

— Хорошая девочка. Теперь спи, — он дует мне в лицо, и мир пропадает.

8

УВЯДШИЙ

Я сажусь, охая, и тут же начинаю давиться, когда что-то влажное и растительное ударяет меня по горлу.

Я склоняюсь, сильно кашляя, пытаясь вытолкать это из трахеи, бью себя по спине, в глазах — звезды. Я решаю, что я в беде, но это вылетает в комнату, оставляя медный вкус крови во рту и слезы, текущие по лицу, сладкий воздух наполняет мои легкие.

Я падаю на кровать, тяжело дыша. Конечности тяжелые и болят, левая рука и плечо раздражены под рукавом, словно обгорели на солнце.

Ох…

Заставляя себя сесть на краю кровати, я опускаю застежку плаща Мерри, кривясь, когда ткань задевает мою руку. А потом я охаю.

Выглядит так, словно на моей коже нарисовали корни дерева красной ручкой. Метки покрывают плечо, как вены, как водоросли, спускаются по руке. Когда я осторожно прижимаю к ним кончик пальца, боль резкая, и приходится выругаться.

Я оставляю плащ на кровати и открываю шкаф, заглядываю в зеркало внутри, раскрываю рот в шоке. Те же метки тянутся по моей спине, пропадая под пижамой. Я поднимаю ее, метки заканчиваются в дюйме над бедром.

Молния.

Гермес… Я склоняюсь и поднимаю ком, который он пытался заставить меня проглотить.

Во сне я прилепила его к нёбу рта языком, сделала вид, что проглотила его. Я сделала это рефлекторно, не хотела быть отравленной.

Я не думала, что ком останется у меня во рту, когда я проснусь. Сны не так работают — из них вещи не приходят в реальность. Сны нереальны.

Ком, плотный в моей ладони, не согласен.

Я прислоняюсь к трюмо и сползаю на пол. Что это такое?

Мой мозг кажется слишком большим для головы, бьется в череп, словно хочет сбежать, бросить мое тело и опасности в нем. Вдруг я раскаляюсь, как печь, пот стекает по спине и под руками. Он жалит шрамы молнии, которые покалывают, словно электричество еще бежит по ним. Меня мутит, трудно дышать.