твердя: "Зажми сосок в кулак, тяни сильнее,

не отпускай". Порой она ладонью накрывала

ей руку и последние движенья

проделывала с ней, чтоб дать той убедиться,

что можно выжать каплю из соска.

Ей скоро стукнет сто. Она проходит

вслед за козой и не глядит нам в лица.

ПЕСНЬ СЕДЬМАЯ

У Пидио была жена

и по субботам занималась стиркой,

а сам он появлялся ровно в полдень

помочь ей с выжиманьем простыней.

Встав среди улицы,

он превращал их в длинных белых змей,

вода с которых капала на землю.

А нынче он остался без жены,

завел себе дрозда для утешенья

и коротает вечера на пьяцце

с двумя сапожниками - Джепи, Нано,

которым он тихонько напевает

"Страсть губит" из джордановой "Федоры".

ПЕСНЬ ВОСЬМАЯ

Пожухлый лист не облетал с ветвей

безветрие, всю осень полный штиль.

Стволы пылали, словно фокарины (*).

В Мареккье, под горою, - монастырь,

давно заброшенный, где во дворе

полным-полно ореховых деревьев.

Мы с братом пробрались туда в дыру,

чтоб погулять под старыми стволами,

в которых дремлет розовая тучка.

Когда ж мы грянули в колокола, их гул

осыпал наземь старую листву.

И сразу стали голыми деревья.

ПЕСНЬ ДЕВЯТАЯ

Лило сто дней как из ведра, и влага,

пробравшись по траве, между кореньев,

в библиотеке залила писанья,

что монастырь в своих стенах берег.

Когда ж настали солнечные дни,

Саят-Нова, молоденький монашек,

по лестнице втащил тома на крыши,

раскрыв их, чтобы солнце просушило

подмокшие страницы.

Весь этот месяц продержалось ведро,

и на коленях во дворе монашек

все ждал, чтоб книги подали хоть признак жизни.

И как-то утром слышит: по страницам

прошел под ветром будто шепоток

казалось, пчелы унизали крышу.

И он заплакал, слыша голос книг.

ПЕСНЬ ДЕСЯТАЯ

Безлюдно нынче в доме розоватом

у поля, где кипела суетня

и гомонили конские базары.

Скрежещут ставни, рушась на куски,

и персик в комнате пустил ростки

из косточки, оброненной когда-то.

Тут жили три сестры-американки,

семья ФафИна, полудурка-бразильянца,

который, помню, в Генуе карету нанял

и заявился к ним спустя три дня,

без медного гроша в кармане.

Однажды старшую нашли под утро

утопшей в нашей речке, нагишом,

и только косы ей лицо закрыли,

вторая подалась в бордель Феррары,

а третью, волновавшую меня,

на празднике под звуки граммофона

повел мой брат, держа ее за плечи,

а я глазел, пока они кружили,

на желто-белые квадраты пола.

ПЕСНЬ ОДИННАДЦАТАЯ

Два дня назад пришел ноябрь, и в воскресенье

упал такой туман - хоть режь его ножом.

Деревья выбелило инеем, поля, дороги

лежали будто в простынях. Но вышло солнце

и высушило мир, лишь в затененьях

еще покуда сыро.

Пинела занялся подвязкой лоз

жгутами из сухой травы, которую держал за ухом,

а я о городе рассказывал ему,

о жизни, что промчалась, будто миг,

о том, что я измучен страхом смерти.

Тогда он перестал шуршать пучками,

и стало слышно воробья вдали.

– Страшиться?
– он сказал.
– Смерть нам не докучает.

Она приходит в жизни только раз.

ПЕСНЬ ДВЕНАДЦАТАЯ

Дождит - и, кажется, тебе промыло кости.

Град - и почудится, что будто в самом деле

кузнечики попрыгали на плечи.

Ну а туман все мысли гонит прочь,

и лишь незатухающие свечи

еще горят в мозгу.

Прошло три дня, как на поля и тропы

легли снега.

Мы с братом поутру

увидели огромные следы

неведомого зверя. Не медведь ли?

Они вели с окраины деревни,

а посредине площади исчезли,

как будто зверь вспорхнул оттуда ввысь.