— Клара! — выговорил он, едва переводя дух. — Я не поверил бы этому!

— В чем дело, папа?

— Ты куришь?

— Я только пробую, папа. Я нахожу, что это немножко трудно, потому что я еще не привыкла.

— Но скажи, пожалуйста, зачем ты…

— Миссис Уэстмакот советует курить.

— О, дама зрелых лет может делать много такого, чего молодая девушка должна избегать!

— О, нет! — воскликнула Ида. — Миссис Уэстмакот говорит, что для всех должен быть один закон. Вы выкурите папироску, папа?

— Нет, благодарю. Я никогда не курю утром.

— Не курите? Но, может быть, это папиросы не того сорта, какой вы курите. Какие это папиросы, Клара?

— Египетские.

— Ах, вам надо купить «Ричмондские жемчужины» или Турецкие папиросы. Мне хочется, чтобы вы, папа, купили мне Турецких папирос, когда поедете в город.

— И не подумаю. Я полагаю, что это совершенно не годится для молодых девушек. В этом я совсем не схожусь с миссис Уэстмакот.

— В самом деле, папа? Да ведь вы же советовали нам во всем подражать ей.

— Но с ограничениями. Что это такое ты пьешь, Клара?

— Ром, папа.

— Ром? Утром? — он сел и протер себе глаза, как человек, который старается стряхнуть с себя какой-нибудь дурной сон. — Ты сказала — ром?

— Да, папа. Люди той профессии, которую я хочу избрать, пьют все поголовно.

— Профессии, Клара?

— Миссис Уэстмакот говорит, что всякая женщина должна избрать себе профессию, и что мы должны выбрать себе такие профессии, которых всегда избегали женщины.

— Да, это верно.

— Ну, так я хочу поступить по ее совету и буду лоцманом.

— Милая моя Клара! Лоцманом! Это уже слишком!

— Вот прекрасная книга, папа: «Маяки, сигнальные огни, бакены, каналы и береговые сигналы для моряков в Великобритании». А вот другая: «Руководство для моряка». Вы не можете себе представить, как это интересно!

— Ты шутишь, Клара. Ты, наверно, шутишь!

— Совсем нет, папа. Вы не можете себе представить, как много я уже узнала. Я должна выставить зеленый фонарь на штирборте, красный на левом борту, белый на топ мачте и через каждые четверть часа пускать ракету.

— Ах, это должно быть красиво ночью! — воскликнула ее сестра.

— А затем я знаю сигналы во время тумана. Один сигнал значит, что корабль идет штирбортом, два — левым бортом, три — кормою, четыре — что плыть невозможно. Но в конце каждой главы автор задает ужасные вопросы. Вот послушайте: «Вы видите красный свет. Корабль на левом галсе и ветер с севера, какой курс должен взять этот корабль?»

Доктор встал с места и сделал жест, выражавший отчаяние.

— Я решительно не могу понять, что сделалось с вами обеими, — сказал он.

— Дорогой папа, мы стараемся подражать в нашей жизни миссис Уэстмакот.

— Ну, я должен сказать, что результаты мне не нравятся. Может быть, твоя химия не причинит тебе вреда, Ида, но твой план, Клара, никуда не годится. Я не могу понять, как подобная мысль могла прийти в голову такой рассудительной девушке, как ты. Я решительно должен запретить вам продолжать ваши занятия.

— Но, папа, — сказала Ида, в больших голубых глазах которой был виден наивный вопрос, — что же нам делать, если ваши приказания расходятся с советами миссис Уэстмакот? Вы же сами говорили, чтобы мы слушались ее. Она говорит, что когда женщины делают попытки сбросить с себя оковы, то их отцы, братья и мужья первые стараются опять заклепать на них эти оковы, и что в этом случае мужчина не имеет никакой власти.

— Разве миссис Уэстмакот учит вас тому, что я не глава в собственном доме?

Доктор вспылил, и от гнева его седые волосы на голове поднялись, точно щетина.

— Конечно. Она говорит, что глава дома — это остаток темных веков.

Доктор что-то пробормотал про себя и топнул ногою по ковру. Затем он, не говоря ни слова, вышел в сад, и его дочери могли видеть, как он в сердцах ходил взад и вперед, сбивая цветы хлыстиком.

— О, милочка! Как великолепно ты играла свою роль! — воскликнула Ида.

— Но это жестоко! Когда я увидела в его глазах огорчение и удивление, то я едва удержалась, чтобы не броситься ему на шею и не рассказать обо всем. Как ты думаешь, не пора ли нам кончить?

— Нет, нет, нет! Этого далеко не дозволено. Ты не должна выказывать теперь свою слабость, Клара. Это так страшно, что я руковожу тобой. Я испытываю незнакомое мне чувство. Но я знаю, что я права. Если мы будем продолжать так, как начали, то мы можем говорить себе всю жизнь, что мы спасли его. А если мы перестанем, — о, Клара! — то мы никогда не простим себе этого!