— В деревне тетка Матрена приютила. Мамка с ей крепко дружилась… Мене вон руку выправила, и Тоську долго лечила… Матрена хорошая, — вскинул на него глаза паренек. — Добрая. Промеж нас с Тоськой и своими детями разницы нету. Тока я Тоську таперя вовсе не оставлю. Ну как фрицы сызнова возвернутся? — беспокойно заерзал он на завалинке.

— Не вернутся, Митя. Мы не допустим, — мрачно пообещал ему Егоров. — А как же Матрена ваша с детьми жива осталась?

— Фрицы в деревне-то тока постреляли, попугали, пару хат запалили да уехали. Торопились, видать, — пожал плечами Мишка. — Да и мало их было…

— Залетные, видимо… Похоже, стороной обошли ваши Веселки. Вот и Масловку тоже обошли… К счастью. Здесь только староста зверствовал, а так тихо было всю оккупацию, — вздохнул полковник. — Ладно, Митя… Пойдем ужинать, а после я вас к тетке Ульяне сведу. Переночуете у нее, а утром отвезу вас в Веселки, а то опять заблудитесь, — улыбнулся он и поднялся с завалинки.

Ребят определили на ночлег к одинокой тетке Ульяне. Ну как одинокой? Одинокой она была сейчас. Муж и четверо сыновей ушли на фронт, последний, пятый сын шестнадцати лет сам сбежал мстить за отца и брата, на которых пришли похоронки незадолго до оккупации… Ульяна и сама не знала, радоваться ей, что младшенький на фронт утек, иль огорчаться — деревенских-то парубков, что с матерями оставались, фрицы кого расстреляли, кого повесили, остальных куды-то угнали… То уж в самом начале оккупации было. Тогда староста, ими поставленный, Макар Михалыч, уж больно зверствовал. Опосля-то потише стал, а поначалу… ууу… Вся деревня от него рыдала. Теперь-то утихло уж все, подзабылось.

Старосту, как наши-то фрицев погнали, быстро повязали да увезли кудый-то. А сами тута встали. Ну то и к лучшему — людям спокойнее. Огороды, конечно, махом подъедаются — поди, прокорми стока народу-то, да зато свои. Да и они не обижают — и зерна всяческого привозят, и круп разных… Трех коров с откуда-то вон пригнали… Без их вовсе бы голодать пришлось, лишь травой да картоплей пробавляться.

Потому и не отказала Ульяна старшому, когда он ребят на ночь приютить попросил. Постелила ребятишкам на печке, пару подушек им туда забросила. Вечерять детки отказалися, сразу спать отправились. Ну и ладно, все забот меньше. Тока вот паренек душу ей разбередил — больно уж он на ее младшенького похож был. Не ликом, нет. Вот тем самым взглядом, какой у сыночка сделался опосля похоронок. Тот тож все молчаливый ходил, задумчивый больно. Будто и здесь он — и нету его. Словно куда-то внутрь себя глядел. Вот и энтот также. Вроде и глядит волчонком, и молчит все больше, а глаза-то не спрячешь, нет… Нету у него в душе спокоя-то, нету…

Девчонка… Ну что девчонка? Девчонка как девчонка, пугана, молчит все да за брата цепляется, репей ровно. А вот парень-то антиресный… Нет, ну как же он на Васеньку-то похож… Жив ли Васенька-то? А остальные сыны? У старшого вона дочка подрастает, два годика уж сполнилось. Тока Егорушка и успел, что увидеть ее да Маринкой назвать. А вот как подыматься на ножки стала, да как растет — того он и не видит… И не знает Егорушка, что глазки-то у его доченьки точь-в-точь его, Егорушкины глазки. Да и ходит она в точности, как и Егорушка маленький ходил…

Ульяна медленно-медленно проваливается в глубокий, сладкий сон, в котором снятся ей пятеро ее сыновей, домой вернувшихся. И даже Глебушка, на коего похоронка пришла, возвернулся да невестку матери привел… И сидят они с мужем Фимушкой, довольные обои, а возле их внучата в травке зелененькой возятся. И так их много, внучаток-то! И мальчики тама, и девочки, а недалече от них с Фимушкой и сыночки с невестками расположилися. И так-то ей хорошо, так-то спокойно рядом с Фимушкой, сынами и внучатами! И нету никакой войны, будь она трижды проклята, и все живы…

Спит Ульяна и не слышит, как дети едва слышным шепотом затевают горячий спор на печке…

— Ты уверен, что знаешь, куда идти надо? — с тревогой спрашивает девочка.

— Уверен, Том, не волнуйся.

— Я с тобой пойду.

— Нет, Тамар, ты мне только руки свяжешь. Ты тут нужна. Если тетка проснется, хватится, скажешь, до ветру пошел. Живот прихватило. А обои уйдем — плохо будет. Тревогу подымет, — горячо шепчет парень.

— А если тебя схватят?

— Услышишь. Шум подымется. Тогда у тебя будет время уйти.

— Мишка…

— Всё, Том, потом всё. Пошел я. Заикаться не забывай. Ты у нас пуганая, — широко улыбнулся парень, и, легонько щелкнув девочку по носу, кошкой неслышно спустился с печки.

Едва слышно скрипнула лавка под окном, мелькнула на фоне лунного света тень, и снова наступила тишина, прерываемая похрапыванием сладко спящей тетки Ульяны. А на печке, тревожно уставившись в беленый потолок, отсчитывала беспокойные удары сердца девочка, губы которой неслышно шептали, точно заклинание: «Вернись, Мишка… Вернись…»

Мишка, скользя в густой тени кустов и плетней, пробирался к увиденному в мыслях Егорова дому.

Первая проблема поджидала уже на дороге: перед калиткой топтались двое часовых, еще двое прохаживались вдоль плетня. «Засада… — закусил губу Мишка. — Попробуем через соседей… Черт, и времени так мало!»

Вернувшись назад и улучив момент, когда часовой отвернулся, идя к калитке, он тенью перемахнул через предательски белую в ночи дорогу и затаился в колючем малиннике. Тихо. Едва слышно скрипнула калитка, и парень оказался в соседском дворе. Не скрываясь, помчался в сторону нужного ему дома. Перемахнув плетень, затаился за поленницей дров. Подождал. Никого. Выскочив из-за поленницы, помчался к раскрытому по случаю душного августовского вечера окну и едва не столкнулся нос к носу с часовым. Плюхнувшись в высокую траву, он следил за остановившимся солдатиком, снявшим с плеча автомат и закрутившимся на месте, вглядываясь в ночь.