Разглядывая это поле смерти, Мишка вдруг впервые отчетливо понял, что такое война. Не тогда, когда таскал раненых, не тогда, когда ходил в разведку — то все была игра. Он играл. Да, вокруг гибли люди. Но это было… словно не по-настоящему. Он не верил, что может погибнуть сам, что на месте вон того солдата может оказаться Степаныч, а вон там лежать Димка, а здесь, разбросав по грязной траве темные косы, Тамара…

Мишка встряхнул головой, отгоняя возникшее перед глазами видение, и как-то по-новому посмотрел на окружавших его людей. Внезапно до него дошло, насколько ему дороги и строгий Степаныч, и балагур Васька, и серьезный Арсен, и крепко вцепившаяся своими пальчиками ему в руку Тамара… Он снова окинул взглядом поле, усеянное телами павших, наконец осознавая, что, возможно, еще неделю назад и они вот так же стояли и смотрели на погибших товарищей, а сегодня… И кто знает, что будет завтра с ним и его сослуживцами. Нет! Не сослуживцами. Братьями. Отцами. И впервые с того момента, как отца засунули в черный воронок шесть лет назад, Мишка перестал противопоставлять себя другим людям. Он вдруг понял, что земля, на которой он стоит — это его земля, его Родина… И он — тот, кто должен, обязан прекратить этот ужас, остановить смерть, шагающую по ЕГО земле…

Он смотрел… И вместе с лучами поднимавшегося все выше солнца в его душу начинала вливаться ненависть. Чистейшая, звенящая натянутыми нервами ненависть к тому, кто разрушил мирное течение жизни, к тому, кто украл детство у тысяч Полинок, кто заставил взять в руки оружие тысячи Тамар…

Они входили в очередную деревню. На обочине дороги лежал мертвый мальчик лет пяти с разбитой головой, дальше, ближе к деревне, женщина в окровавленном на спине платье с ранами от пуль, рядом с ней годовалый ребенок, раздавленный колесом машины…

В самой деревне вокруг трех машин толпились наши генералы и офицеры. Справа от дороги еще дымился бывший колхозный хлев, закрывая рухнувшими балками обгоревшие тела жителей деревни.

Генералы и офицеры были из штаба фронта, и сейчас составляли протокол о преступлении немецких оккупантов. Плачущая девчушка возраста Тамары, заикаясь и то и дело повторяясь, рассказывала офицерам, что немцы, отступая, согнали всех стариков, женщин и детей, заперли в хлеву, облили сарай бензином и подожгли. Тех, кто пытался выбраться из огня, расстреливали. Сгорело все население деревни. Она уцелела, потому как мать послала ее в овраг нарвать крапивы поросю как раз тогда, когда жителей стали сгонять к центру деревни. У девчонки хватило ума затаиться в крапиве… Там она и просидела больше суток, пока в деревню не вошли наши.

Мишка с Тамарой, взявшись за руки, стояли на дороге и не отрываясь смотрели, как солдаты выносили из дымящейся кучи черных бревен и пепла обгорелые трупы детей, женщин, стариков, и в голове вертелась лишь одна фраза, помогавшая им дышать: «Смерть немецким оккупантам!»

— Миша, как они могли?.. Это же не люди… — тихо проговорила Тамара, глядя на дорогу, стелящуюся под ее ногами.

— Мы побэдим. Мы обязатэльно найдем их, Тамара, — тихо и уверенно отозвался Арсен, безмолвным стражем все время стоявший за спиной девочки.

— Они не должны жить, — вырвалось из самого сердца Мишки.

Батальон шел дальше, туда, к линии фронта. Туда, где предстоял новый бой. А вокруг, на всем пути батальона, на фоне черных журавлей колодцев маячили белые трубы сожжённых сел и деревень. А на дорогу выходили женщины и девушки, которые смогли убежать и укрыться в окрестных лесах. И как же мало их было…

Добравшись до означенного командованием нового расположения, батальон принялся обустраиваться. Разведчики появлялись в лагере только отоспаться, и то на сон им оставалось часов пять, и снова уходили в разведку. Копались траншеи, минировались подходы к расположению. Обустраивались линии обороны. Заняты были все.

Пока противники только прощупывали друг друга, выискивая слабые места и разведывая силы. Возникали небольшие стычки, но серьезных боев не было. Диверсантов ловили и переправляли под конвоем в тыл. Если те выживали.

Степаныч всерьез взялся за подготовку «детского сада». Мишка с Тамарой с рассвета до заката учились рукопашной, метали ножи, стреляли из пистолета, и снова рукопашный. Исползали на брюхах все расположение. В непроходящих синяках ходили оба — Степаныч не собирался жалеть ребят. Особенно сильно доставалось Тамаре — девчонке с большим трудом давалась рукопашная.

— Тяжело в учении, легко в бою, — в очередной раз бросив девчонку на землю или приставив нож к шее, твердил Степаныч. — Ты труп, Царица. Давай еще раз.

В один из дней, выискивая подходящую лежку возле санчасти, Тамара наткнулась на тетю Розу, едва не сбив ее с ног.

— Не бежи так шустро, а то, не дай Бог, догонишь свой инфаркт! — придержав девочку, проворчала та.

Оглядев Тамару со всех сторон, поцокав языком, выдала:

— Ты посмотри, во что она одета! Да Боже ж мой, у нас в таком даже не хоронят! — шлепнув себя ладонью по щеке, воскликнула тетя Роза, глядя на смотревшую на нее недоумевающим взглядом раскрывшую рот девочку. — Ой, деточка, не делай тете Розе нервы! А вдруг в бой, а ты в таком виде! Опозоришь меня перед фрицами. Фриц скажет: «Куда тетя Роза смотрит? Совсем старая хватку потеряла!». А ну сымай это позорище! Стану человека из тебя делать!

— А фриц-то вас откуда знает? — отвисла у Тамары челюсть.

— Ой, деточка! Тетю Розу все знают. Вот в Одессе к тете Розе очереди выстраивались. Ко мне до войны откуда только не приезжали! — гордо подбоченившись, начала тетя Роза.

Тамара, уже не один раз слышавшая про очереди, бесцеремонно перебила женщину:

— Тетя Роза, мне некогда! Я потом, попозже… — и попыталась вырваться от санитарки, но та крепко ухватила ее за руку повыше локтя и повела в свою палатку.

— Ты шо, спешишь быстрее, чем я? Ну-ка, раздевайся! — буквально затащив девочку в свою палатку, сказала тетя Роза, сложив на большой груди свои руки. — Таки шо, и долго мене тебя дожидаться? Время — очень большие деньги, деточка!