Один вкус — это то, что перевернуло все.

И все же, я не могу даже рассмотреть вариант, при котором она исчезнет из моей жизни.

Она ворвалась в мою жизнь, как разрушительный шар, и теперь на месте удара осталась дыра.

Настанет день, когда мне придется отпустить ее. Она такая красивая, а я обречен разрушать все красивое.

Но этот день не сегодня.

Включив кран и дав воде наполнить ванну, я беру полотенце, промокаю его и возвращаюсь в спальню.

Анника уже давно отключилась и сейчас спит на боку, слегка нахмурив брови.

Я отодвигаю простыню, прикрывающую ее талию, и она вздрагивает, вероятно, из-за синяков.

Мой член упирается в боксеры при виде красных пятен, покрывающих бледную кожу на шее, сиськах и твердых розовых сосках.

Я щелкаю по одному соску, и она стонет, зарывшись лицом в подушку.

Только Анника может найти такое экстремальное удовольствие в боли. Она говорит, что ей это не нравится, но, напротив, ее тело настроилось на это.

Чем сильнее я причиняю боль, тем сильнее она разрывается на части.

Она прирожденная мазохистка. Просто она об этом не знала.

Сидя на матрасе, я раздвигаю ее ноги и замираю при виде засохшей крови между бедер.

Она была девственницей.

Чертова девственница.

Я должен был подумать об этом, учитывая ее воспитание, но, с другой стороны, она достаточно изобретательна и хитра, чтобы заняться сексом, если бы захотела.

Может быть, она не хотела.

Я протягиваю руку вниз, чтобы поправить свой стояк при виде моей спермы, смешанной с ее кровью. Затем я продолжаю вытирать ее ровными, неторопливыми движениями.

Из нее вырываются слабые стоны, и мне требуется больше времени, чем нужно, чтобы очистить ее розовую киску.

Я останавливаюсь, запечатлевая ее образ в самых глубоких, самых темных уголках моей памяти.

Закончив, я бросаю полотенце, затем открываю боковой ящик и достаю тюбик с мазью. Я никогда не занимался никакими видами игр дома, но я планировал привести Аннику сюда всегда — хотя и не так скоро — вот почему я купил все необходимое.

Начиная с веревок, игрушек и заканчивая мазью.

Я скольжу ею по синякам, пальцы задерживаются на каждой сердитой отметине.

Мои отметины.

Мои синяки.

Я пометил ее, значит, она моя.

Чувство яростного собственничества душит меня, когда я осматриваю карту синяков, которые я оставил. Или когда я вспоминаю, как она кричала и рыдала, а потом разрывалась на части.

Анника хнычет, пока я ухаживаю за ней, но она не подает признаков пробуждения, продолжая прятаться в подушке.

Закончив с мазью, я несу ее на руках, как невесту. Ее голова болтается и падает мне на грудь, волосы в беспорядке, губы разошлись, тушь стекает по щекам, но все еще нет и намека на сознание.

Аромат фиалок смешивается с запахом секса и меня, душит меня и посылает повторный сигнал моему полуэрегированному члену.

Слишком рано.

Если я последую этому инстинкту, то на этот раз просто сломаю ее, а я этого не хочу. Как бы мне ни нравилось причинять ей боль, я не хочу доводить ее до точки невозврата.

Я несу ее в ванную, проверяю температуру воды, а затем медленно опускаю ее в нее, пока ее сиськи не будут частично покрыты.

Если бы это зависело от меня, я бы оставил ее в таком состоянии, с моей засохшей спермой между ее ног и моим запахом на ее коже.

Но я не готов жертвовать ее дискомфортом ради этого.

Если я ожидал, что она проснется от соприкосновения с водой, то она этого не делает. Она откидывает голову в сторону, позволяя волосам каскадом рассыпаться по плечам и упасть в ванну.

— Анника. — Я поднимаю ее подбородок. — Давай, просыпайся, little purple.

— Ммм.

Ее тоненькие звуки удовольствия и хныканье почти заставили меня кончить в мои боксеры. Блядь. Я чувствую ее повсюду, в моей крови, на моей коже и вплоть до этого запретного уголка в моем сердце.

Я снова толкаю ее, но в ответ слышу лишь странный звук. Тогда я наклоняюсь и шепчу ей на ухо:

— На какое свидание ты хочешь пойти в следующий раз?

Это привлекает ее внимание, потому что ее ярко-сине-серые глаза медленно открываются, и она смотрит на противоположную стену, ошарашенная, почти без концентрации. Затем она сосредотачивается на своем теле, которое полностью скрыто водой.

Ее выразительный голубовато-серый взгляд скользит ко мне, и часть замешательства автоматически исчезает.