– Виктор!..

Эла крепко смежила веки - то ли не позволила себе плакать, то ли замкнувшись в себе.

– Да?
– отозвался Виктор.

– Что это было?..

Виктор ничего не ответил. Она сама знает и чувствует его мысли. Даже слова о любви были бы здесь ненужными. За них говорили объятия, губы Элы. Она без слов понимала это. Может быть, чувства ее были недоступны Виктору. Но его чувства, он уверен, доступны ей.

Молча Виктор захлопнул дверцу кабины.

– Мы улетим?

Эла открыла глаза, посмотрела на Виктора взглядом, как там, на ручье.

– Улетаем?..
– В вопросе была недосказанная мысль, недосказанное желание.

И это был чужой мир, чужая поляна с синими скалами, девушка, принадлежавшая этому миру. Виктор на ее вопросы не мог ответить. "Разве что увезти ее с собой на Землю?.." - мелькнула мысль.

Поднял авиэт в воздух.

Четыре дня Эла с перебинтованной ногой лежала в каюте у Виктора.

За это время Виктор узнал многое о ней и о планете.

Город у подножия холмов вовсе не город. Это питомник, в ячейках которого вызревает музыка - сгустки энергии, которые являются обитателями планеты. Ячейками необязательно бывают кусты и деревья. Ими могут быть твилы.

– Но ты!
– воскликнул Виктор.
– Ты же земная девушка!

– Для тебя, - ответила Эла.
– Ты меня создал своим воображением.

– Я?

– Когда я подходила к тебе первый раз - помнишь?
– разве я была такой, как сейчас?"

Виктор, вспоминая, задумался.

– Я могла быть веткой, твидом, - продолжала девушка.
– Но ты меня не заметил бы.

Верить или не верить?

– Такая я более понятна для тебя.
– Эла приблизила обе руки к себе.

И продолжала рассказывать о планете.

Невидимый народ живет невидимой, неощутимой на первый взгляд жизнью. Живет, любит, рождается, умирает.

– Когда две песни находят друг друга и сливаются в одно, тогда рождается от них третье - избыток их звуковой энергии, силы - назови, как хочешь, рассказывала Эла.
– Это дитя. Его помещают в ячейку, и оно начинает развиваться, жить.

– Потом?

– Ячейка исчезает, песня живет самостоятельно. Последнюю фразу Виктор пропускает мимо ушей: пусть исчезает. Его интересует другое:

– Жизнь, тем более разумная, - говорит он, - должна производить что-то материальное, культуру.

– Музыка, - возражает Эла, - разве это не культура? Нам доступны все мелодии, все песни вселенной, математические законы гармонии. Зачем непременно производить?
– отвечает она на вопрос Виктора. Мало нам воды, воздуха, всей планеты?..

Наша жизнь, - продолжает рассказывать Эла, беззвучна для тебя. Я могу заставить ее звучать. Хочешь, поговорю с родителями?

– Здесь, сейчас?..

Эла делает жест, и в каюте возникают два голоса: фагот и скрипка.

Эла минуту слушает, потом прерывает музыку.

– О чем ты говорила с ними?
– спрашивает Виктор.

– О солнце, о ветре. Хочу туда.
– Эла кивает на голубой день за иллюминатором.

– Тебе надо лежать.

– Вынеси меня, - просит Эла.

Виктор несет ее к входной двери корабля.

– Сядем здесь, - говорит Эла.
– Нет, нет, подержи меня на руках.

– Я тебя увезу с собой, - говорит Виктор. После разговора в синем ущелье Виктор все чаще думает об этом - увезти Элу с собой.

– Ты еще ничего не знаешь, - возражает Эла.

– Чего не знаю?..

– Я должна пройти Ночь Посвящения.

– Что это значит?

– Поцелуй меня.

– Песня моя!
– говорит Виктор.

Но он никогда не слышал, чтобы она пела.

Проходили дни. Эла выздоровела. Они летали с Виктором далеко, любовались планетой.

Но внимание Виктора было обращено на девушку.

В ней происходили тревожные перемены. Она бледнела, худела, на чистом лбу появились морщинки.

– Ничего, - отвечала она на вопросительные взгляды Виктора.
– Так должно быть.

Эти слова он слышал в полете, в корабле, в лесу, как сейчас, когда они на поляне-идут вдвоем. И каждый раз все настойчивее он отвечал на них предложением: