— Домой? — Травин поёрзал на стуле. Свою чашку он держал двумя пальцами.

Стул был жёстким и неудобным, с гнутыми ножками и спинкой из прутьев. Лампа, висевшая над столом, едва не касалась его макушки, когда он наклонялся вперёд, чтобы взять ещё одно печенье — имбирное, с орехами. Имбирь Травин не любил. Если не считать этих мелких неудобств, в доме Черницкой было уютно, сени отгораживали большую комнату от крыльца, здесь же находился открытый очаг, в котором тлели дрова. Между окнами стоял резной буфет с посудой, готовила доктор явно не здесь, на отдельную кухню, которую удалось мельком рассмотреть, вела дверь, другая такая же закрывала проход в остальную часть дома. Места здесь было в разы больше по сравнению с избой, которую Травин снимал.

— Нет, она говорила что-то об ещё одном месте, куда должна была зайти. Да вы не стесняйтесь, у меня по случаю муки и масла много, я ещё напеку, — Черницкая кивнула на тарелку, где лежали два последних печенья, — пациенты обеспечивают, я им велю не делать этого, так всё равно несут.

— А не припомните, что она об этом месте сказала?

— Нет, — Елена Михайловна посмотрела вверх и влево, решительно мотнула головой, — нет. Сказала только, что ей по пути. На улице уже смеркалось, у нас, знаете, тут, бывает, пошаливают, чужим ночью ходить опасно, но я сама привыкла, иногда в больницу вызывают.

И она кивнула на телефонный аппарат, стоящий на буфете.

Травин точно знал, что на начало апреля этого года в Пскове было 648 абонентов, у Соколова, начальника станции, трудились восемь телефонисток, в основном они соединяли различные учреждения и высокое начальство, а у простых горожан в пользовании находилось всего около сотни номеров, и это количество неуклонно сокращалось. Сергею телефон положен не был, да и не потащил бы никто ради него линию в слободу.

— Через забор, — заметив взгляд Сергея, сказала Черницкая, — была Алексеевская община сестёр милосердия, а теперь там 2-я совбольница, мой отец Михаил Фёдорович хирургией в ней заведовал, ему линию и провели, ещё до революции. Папа умер не так давно, вот, пока работает телефон, только звонить особо некому, разве что в исполком, жаловаться. Я уже и писала, чтобы сняли, но всё никак, какие-никакие, а расходы. Может вы поможете, почта и телефон — почти одно и то же?

Травин чувствовал себя странно. Черницкая свои роскошные глазки ему не строила, даже о здоровье не спросила, но уходить почему-то не хотелось. И это несмотря на стул, лампу и приторно-сладкое печенье.

— Попробую что-нибудь сделать, — он решил, что потом с этим разберётся. — Странно, у вас одна фамилия, у сына — другая.

— Так получилось, — не стала вдаваться в подробности Черницкая. — Что-то ещё хотите спросить?

— Да. Ваша медсестра, Надя Матюшина, она сегодня дежурит?

— В воскресенье? Кажется, нет, у нас медсёстры двенадцать часов работают, потом сутки отдыхают, график её можно посмотреть. А что, вам от неё нужно что-то?

— Нет, просто спросил — Сергей поднялся, подхватил мешок с приёмником. — Спасибо за чай и печенье.

Когда он вышел, врач некоторое время молча сидела, уткнувшись в чашку.

— Мама, а что это за дядя? — Максим забрался на стул, схватил последнее печенье. — Он правда милиционер? Смотри, всё съел, ничего не оставил, вот жадина. А он ещё придёт?

— Вот ещё, — сказала Черницкая, щёки её покраснели. — Только здесь его нам не хватало.

Надя Матюшина дежурила в субботу с утра до вечера, и о случившемся с братом узнала случайно, уже под конец рабочей смены. Во вторую советскую больницу, куда привезли следователя, она прорвалась только в воскресенье утром.

— Сильнейшее переутомление и малокровие, оно же анемия, — врач, мужчина лет тридцати с налысо выбритой головой и в круглых очках, поставил свой вердикт, — но организм молодой, крепкий, так что серьёзного ничего не случилось, незачем вам попусту, гражданочка, волноваться. Здесь полежит до вечера, а потом домой, на неделю, и чтобы никакой работы. Ты ведь в губернской больнице служишь у этой ведьмы? У Черницкой?

— Да, — Надя вытерла платочком уголок глаза. — У Елены Михайловны. В окружной.

— Бедняжка. Вот ведь яблочко от яблоньки недалеко упало, я ещё ведь папашу её, будь он неладен, застал, когда из Ленинграда приехал. Да не реви ты, всё с твоим братом будет в порядке, как до дома доберётесь — на извозчике, не пешком, откармливай его и не давай с кровати вставать, пусть лежит и о победе революции мечтает, или о чём сейчас молодёжь думает. Купи ему печёнку, бульон куриный свари, гречневую кашу вот очень хорошо, и яйца куриные всмятку. Ну и хлеб со сливочным маслом, а если чай, то некрепкий и сладкий. И овощи, питание должно быть разнообразным, капустку там квашеную, или яблок мочёных, из клюквы кисель отлично организм приводит в равновесие. Спиртное чтоб в рот не брал, и курил поменьше.

— Да не курит он почти. А что, это всё, только еда и отдых?

— Нет, — врач сделал вид, что задумался. — Могу ему селезёнку вырезать, это сейчас модно. Называется — спленэктомия. Или мышьяком покормить, знаешь, которым крыс травят, тоже вполне действенное лечение, как некоторые мои коллеги считают.

— Нет, лучше бульон.

— Ну вот и хорошо, говорю же тебе, молодой, крепкий, на ноги быстро встанет, моргнуть не успеешь, как снова будет бандитов ловить. И ещё, медсестёр у нас некомплект, мы за ним поухаживаем, не беспокойся, но если сама посидеть сможешь, хуже не будет.