– Зашла к себе на минуту передохнуть, – сказала она. – Даун, Джек, даун. Впрочем, я вижу, вы собак любите, – добавила она, видя, что Адам вяло потрепал Джека по голове. – Так вы хотите навестить мисс Рансибл? Должна вас предупредить, что волновать ее строго запрещено. Она пережила серьезный шок. Вы ей родственник, позвольте спросить?

– Нет, просто друг.

– Может быть, даже очень близкий друг? – спросила заведующая лукаво. – Ну-ну, не буду вас смущать. Бегите наверх, повидайте ее, только помните – не больше пяти минут, не то я сама приду вас выгонять.

На лестнице пахло эфиром, и это напомнило Адаму те дни, когда он сидел у Нины на кровати, перед тем как вести ее завтракать в ресторан, а она пудрилась и подмазывала губы. (На это время она всегда велела ему отворачиваться, выказывая повышенную стыдливость в отношении именно этой стадии своего туалета – в отличие от иных женщин, которые нипочем не покажутся в одном белье, а с ненакрашенным лицом предстанут перед кем угодно.)

Подолгу думать о Нине Адаму было очень больно.

На двери палаты, где помещалась мисс Рансибл, висела прелюбопытная таблица, показывающая колебания ее температуры и пульса, а также много других захватывающих подробностей о состоянии ее здоровья. Адам с интересом изучал эту таблицу до тех пор, пока сестра, проходившая мимо с целым подносом сверкающих хирургических инструментов, не окинула его таким взглядом, что ему пришлось отвернуться.

Мисс Рансибл лежала в затемненной комнате, на узкой высокой кровати.

Возле нее сидела с вязаньем сестра. Когда Адам вошел, она встала, роняя с колен клубки, и сказала: – К вам гости, милая. Только помните, много говорить вам вредно. – Потом взяла у Адама из рук цветы, сказала: – Прелесть какая, вы у нас счастливица, – и вышла с цветами из комнаты. Через минуту она принесла их обратно в кувшине с водой. – Вон как по водичке соскучились, – сказала она. – Сейчас оживут, мои хорошие. – И опять вышла.

– Деточка, – раздался слабый голос с кровати. – Я даже не вижу, кто это. Может быть, отдернуть шторы? Или нельзя?

Адам впустил в комнату серый свет декабрьского дня.

– Ой, деточка, это же ослепнуть можно. Вон там в гардеробе есть все для коктейлей. Вы смешайте побольше, сестры их очень любят. Больница здесь прекрасная, только персонал морят голодом, и рядом в комнате сногсшибательный молодой человек, он все заглядывает сюда и справляется о моем здоровье. Сам-то он вывалился из аэроплана, это здорово, правда?

– Как вы себя чувствуете. Агата?

– Да по правде сказать, немножко странно… Как Нина?

– Выходит замуж, вы не слышали?

– Что вы, здешние сестры интересуются только принцессой Елизаветой, а больше никем. Расскажите.

– Есть такой молодой человек по имени Рыжик.

– Что?

– Вы его не помните? Он с нами повсюду ездил после вечера на дирижабле.

– Не тот, которого тошнило?

– Нет, другой.

– Не помню. Нина тоже называет его Рыжик?

– Да.

– Почему?

– Он ее просил.

– Что?

– Они в детстве вместе играли. Ну а теперь она выходит за него замуж.

– А как же вы? Ведь это же загрустить можно.

– Я в полном отчаянии. Думаю покончить с собой, как Саймон.

– Не надо, милый… А разве Саймон покончил с собой?

– Вы же это знаете. В ту ночь, когда посыпались иски о клевете.

– Ах, этот Саймон. А я думала, вы про Саймона.

– Кто такой Саймон?

– Тот молодой человек, что вывалился из аэроплана. Сестры его прозвали Саймон-простачок, потому что он немножко повредился в уме… Но право же, Адам, мне за вас так обидно из-за Нины. Знаете, что мы сделаем? Как только я поправлюсь, уговорим Мэри Маус устроить развеселый вечер, чтобы вас подбодрить.

– А вы разве не слышали про Мэри?

– Нет. Что?

– Она уехала с магараджей Поккапорским в Монте-Карло.

– Ой, как Маусы, наверно, злятся!

– Проходит курс религиозного обучения, чтобы ее можно было официально признать княжеской наложницей. А потом они уедут в Индию.

– Как люди все исчезают, правда, Адам? Вы получили те деньги от пьяного майора?

– Нет, он тоже исчез.

– Вы знаете, все время, пока я была не в себе, меня мучили ужасные кошмары. Мне снилось, что все мы участвуем в автомобильных гонках, все носимся и носимся по кругу и не можем остановиться. А публики масса – сплошь «незваные», и репортеры светской хроники, и Арчи Шверт и ему подобные, и все кричат, чтобы мы ехали быстрее, и одна машина за другой разбиваются, и вот я остаюсь одна и все несусь куда-то, несусь, а потом моя машина тоже вдребезги, и я просыпаюсь.

Тут дверь отворилась, и в палату вошел Майлз.

– Агата, Адам, дети мои, как же долго я сюда пробивался. У них там жуткие порядки – не пускают, и все. Сначала я сказал, что я лорд Казм – не подействовало; потом сказал, что я врач – тоже не подействовало; сказал, что я ваш жених – и это не подействовало; а как сказал, что я репортер светской хроники, тут они меня сразу впустили, только не велели вас волновать и очень просили упомянуть в газете об их больнице. Ну, как вы, Агги, деточка? Я вам принес новых пластинок.