— Не стоит все измерять бисквитами, — заметила она, открывая дверцу.

— Ну да, есть еще наши симпатичные баксы, — поддакнула Пенелопа и спиной вперед выбралась из машины.

Флоренс, досадливо поморщившись, пожала плечами и взяла у Пенелопы одну из сумок. Вступать в дискуссию явно не стоило.

Следуя за шествующей утиной походкой Пенелопой, она приблизилась к воротам, не отрывая взгляда от больничного парка, — что-то там, в этом парке, притягивало ее, словно был там какой-то невидимый магнит. Или удав. Из-за кустов показалось инвалидное кресло с высокой спинкой и большими, тускло блестящими колесами, которое неспешно толкал перед собой санитар в бледно-зеленом халате — долговязый, стриженный под ежик парнишка никак не старше двадцати, — скорее всего, подрабатывающий студент или же волонтер из Армии Спасения. В кресле сидела пожилая женщина в невзрачной серой кофте. Ноги ее были прикрыты клетчатым пледом, а сухие кисти рук безвольно свисали с подлокотников. Женщина, чуть подавшись вперед, остановившимся взглядом смотрела на дорожку, и трудно было сказать, видит ли она что-нибудь или нет, а если видит — осознаёт ли увиденное. Женщина была совершенно седой и выглядела беспомощной и жалкой.

— То же самое, что и у моей, — сказала Пенелопа, остановившись. — Память отшибло начисто, да еще и ходить не может. — И, тяжело вздохнув, добавила: — Я тут уже почти всех знаю... особенно из давних.

«В чем дело? — в смятении подумала Флоренс, не в силах отвести глаз от окаменевшего, похожего на маску лица несчастной. — Что я там увидела, что?..»

— У матери хоть я есть, — грустно продолжала Пенелопа, — а у этой никого, ни родных, ни знакомых. Ее сюда откуда-то из Европы привезли, уже давным-давно... Она даже имени своего не помнит, а если что-то и говорит, то какую-то бессмыслицу. — Она вновь шумно вздохнула, запрокинула голову. — Господи, да минует нас чаша сия...

И внезапно, словно отзываясь на это движение Пенелопы, сидящая в инвалидном кресле медленно выпрямилась, и взгляд ее стал осмысленным. Санитар вез ее вдоль ограды, в десятке шагов от двух женщин, приехавших на «форде» цвета запекшейся крови, и больная всем телом поворачивалась к ним, и руки ее уже не свисали как плети, а вцепились, с силой вцепились в черные подлокотники.

«Что же это? — Она никак не могла понять, что с ней такое, и сумка вдруг стала тяжелой, словно ее набили камнями, и ноги ее приросли к асфальту. — Она ТАК глядит на меня... Что?.. Почему?..» Мысли были лихорадочными и растерянными.

Седая женщина с сухим, истончившимся, морщинистым лицом разжала пальцы и вскинула руку к небу. Она указывала на низкое небо, затянутое серой мутью облаков, и что-то тихо говорила, и по дряблым щекам ее ползли слезы, выдавливаясь из выцветших глаз.

— Не приведи Господь... — пробормотала Пенелопа. — Давай сумку, Фло, я пойду.

...Давно скрылись за деревьями санитар и седая пациентка, потерявшая память, а она продолжала стоять у больничной ограды, за которой простирался печальный, совершенно иной мир, и на сердце у нее было тяжело. Так тяжело, словно кто-то подлый и беспощадный завалил его многотонными плитами.

Она стояла соляным столпом, ощущая себя ни в чем не повинной женой Лота, покаранной жестоко и несправедливо, а перед внутренним взором ее все маячила и маячила тонкая иссохшая рука, воздетая к серым грозным небесам, за которыми нет и не может быть ничего хорошего.

Потом она все-таки смогла вернуться в машину — но сердце продолжало болезненно ворочаться в груди тяжелым комком, и трудно было дышать...

— Господи, ничего бы не пожалел сейчас отдать за бутылку пива и добрый кусок ветчины! — с чувством воскликнул Леопольд Каталински и, состроив гримасу, с размаху впечатал в стол тубу с концентратом. — Ну почему я, болван этакий, не догадался прихватить с собой хоть немного ветчины?

— Все равно ты бы ее уже давно слопал, — с улыбкой заметила сидящая напротив Флоренс Рок. — И согласись, все-таки это, — она кивнула на прилипшую к крышке стола белую, с веселенькими красными узорчиками тубу, — гораздо лучше, чем питательные растворы внутривенно. Три раза в день.

— Не вижу особой разницы, — пробурчал Леопольд Каталински. — Пусть мне пиво качают внутривенно.

— С ветчиной! — фыркнул Алекс Батлер.

— А по-моему, на провиант грех жаловаться, — возразил Свен Торнссон, извлекая из держателя очередную тубу. — Вы согласны, командир?

Командир Эдвард Маклайн, отрешенно потягивавший лимонный напиток, пожал плечами:

— Сдается мне, что наш дражайший Лео просто-напросто отлежал себе зад в усыпальнице и теперь брюзжит почем зря. — Сделав очередной неторопливый глоток, он назидательно поднял палец и, немного помолчав, философски добавил с соответствующей мудростью во взоре: — Ветчина, уважаемый Лео, далеко не самое лучшее из того, что существует в этом мире.

— Совершенно верно, — с серьезным видом кивнул Алекс Батлер. — Разве может сравниться какая-то там несчастная ветчина — даже в совокупности хоть и с дюжиной бутылок пива — с хорошо прожаренной индейкой, этим чудесным продуктом, ради которого, собственно, Господь и затеял всю эту возню с созданием Вселенной?

— Остряки-самоучки! — проворчал Леопольд Каталински. — Да ну вас всех! — Он махнул рукой, но губы его невольно растянулись в улыбке, и мгновение спустя смеялись уже все сидящие за столом. Все пять членов экипажа межпланетного космического корабля «Арго», с каждой секундой все ближе и ближе подлетающего к Марсу.

Впервые за многие месяцы все астронавты собрались вместе. До этого трое из них, усыпленные вскоре после начала перелета по маршруту Земля — Марс, коротали время в специальном отсеке, который они называли усыпальницей, — замедление метаболизма на длительный период существенно сокращало расход продуктов питания и нагрузку на регенераторы воздуха, что имело немаловажное значение в столь длительном рейсе. Да и чем занимались бы все эти месяцы пилот марсианского модуля Свен Торнссон, археолог Алекс Батлер и инженер Леопольд Каталински?