Но что именно будет, папа так и не сказал. И Мотя наконец-то отстал от него, изумленный тем, что такой образованный и авторитетный человек, как его папа, впервые в жизни чего-то не знает. Мальчик поужинал тем, что нашел в буфете на кухне, и остался доволен хотя бы этой малостью.

Впрочем, в первые дни немецкой оккупации ничего нового и слишком уж неожиданного вроде бы не произошло. Правда, некоторых граждан, которые принялись грабить магазины, немцы для острастки пристрелили либо повесили... Но, по крайней мере, с Мотей и с папой Веней все было в полном порядке.

Однако потом стали сами собой взрываться дома на Крещатике. В центре города началась паника, волны которой прокатились по всему городу, достигнув и Подола.

И вот тогда в одночасье все заборы и телеграфные столбы оказались оклеены листовками, содержавшими печально знаменитый приказ: "Всем жидам города Киева..."

* * *

– Сегодня Судный день, и нас будут судить за дела наши.

Это было первое, что услышал Мотя от папы, когда они подошли к дверям квартиры. До того папа Веня не проронил ни слова: растолкал сына еще затемно, напоил морковным чаем с краюхой хлеба, помог Моте одеться, оделся сам, взял приготовленные с вечера пожитки (старенький фанерный чемодан и вещмешок) - и все в полном молчании.

А теперь вдруг заговорил.

Да еще о каком-то суде.

– Что будет? - переспросил пораженный Мотя.

– Суд над нами. Как сказал бы дедушка Ицик, суд над евреями свершается в Рашашонем, а приговор выносится на...

Тут отец внезапно умолк с полуоткрытым ртом, так что Мотя вынужден был подергать его за полу осеннего пальтишка, чтобы вывести из ступора. Мотя и сам помнил, что дедушка Ицик говорил так, но ведь идейный папа Веня никогда не повторял за дедушкой подобные глупости, как вдруг сегодня... С чего бы это?!

– А? Что? Ах, да... Приговор выносится на Йом Кипур. Ты не понимаешь, что это такое. К счастью, - папа Веня через силу улыбнулся и добавил как-то растерянно: - А я вот понимаю. Я еще помню, как таким же маленьким мальчиком, как ты, меня научили...

Он замолчал, внимательно посмотрел на Мотю, вдруг потрепал его по курчавой головке и сказал:

– А впрочем, сынок, не слушай. Я просто расклеился за последнее время. Товарищ Сталин приказал ведь держать Киев любой ценой, а наши-то и не удержали. Вот я и расклеился... то есть, очень сильно расстроился, сынок! Так что все это не имеет абсолютно никакого значения...

– Что не имеет? - не понял Мотя.

Отец присел перед ним на корточки и, глядя прямо в глаза, ответил честно, словно взрослому:

– Да все это. Говорю же, расстроился я. Очень расстроился, пойми!.. Кроме того, все наши близкие уже умерли: бабушка Дора, дедушка Ицик, мама. Одни мы с тобой остались. Но я, конечно, не имею права так говорить, потому что обязан позаботиться о тебе. Так что прости меня, малыш, если что не так. Я виноват - прости.

Это было настолько необычно (то, что умный взрослый папа Веня просит прощение у него, маленького мальчика), что Мотя вновь опешил. А отец как-то виновато заглядывал ему в глаза и таинственно нашептывал:

– Ты прости меня, сыночек! Простишь, а?!

И тогда, справившись с замешательством, Мотя проговорил:

– Конечно, папа.

И добавил то, чего и сам от себя не ожидал, но что родилось где-то в глубине души:

– И ты меня прости, папочка.

Большие карие, немного навыкате глаза папы Вени как-то странно выпучились, на лице появилось такое выражение, точно он собирался воскликнуть в приступе восхищения: "Вот это да-а-а!.." Впрочем, держалось это выражение лица всего пару секунд.

– Ну, конечно! - тут отец непринужденно рассмеялся (впервые за последнее время), привлек Мотю к себе, крепко поцеловал и сказал:

– Ну, пошли. Пора...

Мотя приободрился вместе с отцом, и они вышли на лестничную клетку. И даже то, что дежурившая у своих дверей тетя Клава тихонько крестилась и шептала молитву, не вызвало у папы Вени обычного раздражения. Они с Мотей просто вышли из подъезда и вместе с другими поплелись по извилистым улочкам вверх, на гору. На улицу Мельникова. Она же Дорогожицкая...

Несмотря на то, что людей постепенно становилось все больше, и многие нервничали, папа Веня с Мотей шли спокойно: а чего волноваться, в самом деле? В первый раз, что ли, случилось, когда кто-то кому-то приказывает куда-то явиться под угрозой расстрела! Тем более, в толпе поговаривали, что их всех просто организованно вывезут из города и отправят в Палестину. Где это, Мотя точно не знал, но не слишком волновался: папа ведь рядом, значит, он позаботится, и все будет хорошо.

Да и уйти куда-то было уже невозможно: полицаи с дворниками следили, чтоб никто не вывалился в сторону из толпы. За время пути несколько человек пробовали броситься наутек - так за ними моментально погнались, и уже издали захлопали выстрелы. Скорее всего, беглецов убили.