Она закрыла глаза и снова их раскрыла, но хранитель так и стоял над ней, протягивая к ней руку, а в лиловой суме у него на груди покачивался спящий младенец.

– Я пришла к верховному хранителю, – пробормотала она, протирая глаза. – Я не могу ждать до завтра.

– Я не мастер Айво, а лишь хранитель Дагмар. Но я сделаю для тебя что смогу.

Он взял ее за руку и помог подняться. Почувствовав, что она встает, Бальдр тоже встал и принялся похлопывать ее по ноге, искать ее руку.

– Это твой сын? – спросил хранитель Дагмар.

Ребенок был ладный и крепкий, с черными курчавыми волосами, пухлыми ручками и ножками, но его глаза походили на две одинаковые, совершенно пустые лужицы мутной и холодной зеленой воды.

Люди часто смотрели на него с нескрываемым ужасом и спешили отойти.

– Да. Он не видит, – объяснила она. – Порой мне говорят, что он меченый. Его глаза пугают людей. Но он не злой, хранитель. Он добрый и сообразительный. У него быстрый ум.

– Как ты зовешь его?

– Бальдром.

– Бальдр Возлюбленный. Сын Одина, – сказал хранитель Дагмар.

– Бальдр Возлюбленный. Бальдр Отважный. Бальдр Добрый. Бальдр Мудрый. В нем все это есть, – гордо сказала она.

Хранитель безо всякого страха взглянул на мальчика и погладил его по голове. От его доброты у нее защипало в глазах. А еще она вновь испытала надежду.

– Я из Берна, хранитель. И мне нужно встретиться с верховным хранителем, – взмолилась она.

– Ты больна? – спросил он.

– Да. – Она знала, что глаза у нее блестят, щеки красны от жара, а из груди, несмотря на все попытки сдержаться, рвется глубокий кашель. – Да, я больна уже давно, и мне не становится лучше. Мне нужно благословение. Но не для меня. Для сына.

Верховный хранитель, мастер Айво, сердился.

Во время королевского турнира двери храма открыты для всех обитателей Сейлока, но теперь день закончился, храм закрылся, а ему, старику, пора было отдохнуть.

Но эта женщина с ребенком как-то сумела проникнуть в святилище, куда пускают лишь хранителей, королей да изредка ярлов. Наверняка кто-то провел ее сюда.

– Ты должна сейчас же уйти, – прошипел Айво.

– Я всего на минуту, мастер, – ничуть не смутившись, сказала она и двинулась вперед.

Кресло мастера скорее походило на трон, чем на обычный стул: верх высокой спинки украшали шипы, напоминавшие лучи солнца или спицы колеса. Кресло казалось непригодным для сидения, и он знал об этом и радовался, что в действительности оно очень удобно. Оно стояло на возвышении близ алтаря. В нем ему так хорошо думалось… и так хорошо спалось.

Женщина остановилась ярдах в трех от него, у самого алтаря, и сложила руки, как побирушка.

– Я попрошу твоего благословения, о верховный хранитель… и сразу уйду.

Отчаянная смелость сияла в ее горячечном взгляде, рвалась с молящих губ. Лохмотья, прикрывавшие ее тонкое тело, были в пыли после долгой дороги, но ребенок, стоявший с ней рядом, казался здоровым и относительно чистым. Правда, с глазами у мальчика было что-то не то.

Внезапно мастеру Айво стала ясна цель этой женщины, и он проклял того, кто проявил к ней сострадание. Чертить руны и миловать мог не только верховный хранитель. Пока шел королевский турнир, все хранители целыми днями врачевали и взывали к рунам. И все же эту женщину привели к нему, безо всяких церемоний впустили в его святилище, и теперь он должен будет сказать ей, что есть хвори, над которыми руны не властны. Трусы. Он с ними еще разберется.

– Он когда-нибудь видел? – нетерпеливо спросил мастер Айво, махнув рукой в сторону мальчика.

– Нет, мастер, его глаза были такими с рождения.

– Он не болел?

– Нет.

– Значит, я не могу его исцелить. Не могу вернуть то, чего никогда не было.

Женщина понурилась, и на миг ему показалось, что она сейчас упадет.

Он проклял норн, которым так нравилось ему досаждать.

– Я дам вам обоим благословение силы. Потом ты уйдешь, – смилостивился Айво.

Он небрежно начертил в воздухе руну, пробормотал благословение на мозг, кости и мышцы. В сложившихся обстоятельствах от него нельзя было требовать большего. Маленький мальчик выпустил материнскую руку и склонил темноволосую голову набок. А потом высоким нежным голосом повторил благословение, слово в слово. Досада Айво рассыпалась прахом, смешавшись с пылью, что покрывала пол в святилище. Но женщина не утешилась. По щекам у нее побежали слезы.

– Боюсь, силы недостаточно, мастер, – прошептала она.

– Почему? – буркнул Айво. Ей не пристало знать, что в его сердце произошла перемена.

– Мой сын – хороший мальчик, мастер. Но его слепота – бремя, которое никому не по плечу. А я больше не могу о нем заботиться.

– Где его отец? И как же твой клан?

– Я из Берна, мой отец мертв, а я знала многих мужчин, мастер. – В ее голосе не слышалось ни тени раскаяния.

Айво чувствовал, что она не лжет, но подозревал, что она недоговаривает. Многие женщины что-то скрывают, говоря о подобных вещах. В особенности если беседуют со стариком-хранителем, ведь он – как им кажется – не способен понять.