– Ты, брат, только духом не падай - привыкнешь. Здесь хорошо. Харч, обращение и всякое другое - всё в аккурате. Все, брат, мертвецами будем; это самое обыкновенное дело. А пока что, - живи, знай, не робей только главная причина! Водку пьёшь?

– Пью, - сказал Орлов.

– Ну вот. Вон тут в ямке у меня бутылочка есть на всякий случай, айда-ка, проглотим несколько.

Они подошли к ямке за углом барака, выпили, и Пронин, налив на сахар мятных капель, подал его Орлову, со словами:

– Ешь, а то пахнуть водкой будешь. Здесь насчёт водки - строго. Потому вредно пить её!

– А ты привык тут?
– спросил у него Григорий.

– Я - спервоначалу. При мне тут народу перемёрло - сотни, прямо сказать. Житьё здесь беспокойное, а - хорошее житье, ежели говорить правду. Божье дело. Вроде как на войне... ты про санитаров и сестёр милосердия слыхал? Я в турецкую кампанию насмотрелся на них. Под Ардаганом, под Карсом был. Ну, а это, брат, чище нас, солдат, люди. Мы воюем, ружьё у нас есть, пули, штык; а они - безо всего под пулями, как в зелёном саду, гуляют. Наш, турка - берут и тащат на перевязочный. А вокруг них - ж-жи! ти-ю! фить! Иногда ему, санитару-то, в затылок - чик!
– и готово!..

После этого разговора и здорового глотка водки Орлов несколько приободрился.

"Взялся за гуж, так не бай, что не дюж", - усовещивал он себя, растирая ноги больного. За его спиной кто-то жалобно стонущим голосом просил:

– Пи-ить! Ой, голу-убчики-и!

А кто-то гоготал:

– Ого-го-го! Погорячей!.. Го-го-сподин доктор, помогает! Вот вам Христос, - чувствую! Разрешите ещё подлить кипяточку!

– Дайте вина!
– кричал доктор Ващенко.

Орлов работал и видел, что, в сущности, всё это совсем уж не так погано и страшно, как казалось ему недавно, и что тут - не хаос, а правильно действует большая, разумная сила. Но, вспоминая о полицейском, он всё-таки вздрагивал и искоса посматривал в окно барака на двор. Он верил, что полицейский мёртв, но было что-то неустойчивое в этой вере. А вдруг выскочит и крикнет? И ему вспомнилось, как кто-то рассказывал: однажды холерные мертвецы выскочили из гробов и разбежались.

Он вспоминал о жене: каково ей? Иногда к этому примешивалось мимолётное желание улучить минутку и посмотреть на Матрёну. Но вслед за этим Орлов как бы конфузился своего желания и восклицал про себя:

"Повертись-ка вот этак-то, толстомясая! Небойсь, подсохнешь... Лишишься своих намерениев..."

Он всегда подозревал, что у жены его имеются в душе намерения, оскорбительные для него как мужа, а иногда, восходя в своих подозрениях до некоторого объективизма, даже признавал, что эти намерения имеют основание. Жизнь у неё жёлтенькая, от такой жизни всякая дрянь в голову полезет. Этот объективизм обыкновенно перерождал, на время, его подозрения в уверенность. Потом он спрашивал себя: а зачем ему надо было лезть из своего подвала в этот котел кипящий? И недоумевал. Но все эти думы вращались где-то глубоко в нём, они были как бы отгорожены от прямого влияния на его работу тем напряжённым вниманием, с которым он относился к действиям врачебного персонала. Он никогда не видал, чтоб в каком-нибудь труде люди убивались так, как они убиваются тут, и не раз подумал, глядя на утомлённые лица докторов и студентов, что все эти люди - воистину, не даром деньги получают!

Сменясь с дежурства, усталый, Орлов вышел на двор барака и прилёг у стены его под окном аптеки. В голове у него шумело, под ложечкой сосало, ноги болели ноющей болью. Ни о чём не думалось и ничего не хотелось, он вытянулся на дёрне, посмотрел в небо, где стояли пышные облака, богато украшенные красками заката, и уснул, как убитый.

Приснилось ему, что будто бы он с женой в гостях у доктора в громадной комнате, уставленной по стенам венскими стульями. На стульях сидят все больные из барака. Доктор с Матрёной ходят "русскую" среди зала, а он сам играет на гармонике и хохочет, потому что длинные ноги доктора совсем не гнутся, и доктор, важный, надутый, ходит по залу за Матрёной - точно цапля по болоту. И все больные тоже хохочут, раскачиваясь на стульях.

Вдруг в дверях является полицейский.

– Ага!
– мрачно и грозно кричит он.
– Ты, Гришка, думал, что я умер? На гармонике играешь, а меня в мертвецкую стащил! Ну-ка, пойдём со мной! Вставай!

Охваченный дрожью, облитый потом, Орлов быстро поднялся и сел на земле. Против него сидел на корточках доктор Ващенко и укоризненно говорил ему:

– Какой же ты, друже, санитар, если спишь на земле, да ещё и брюхом на неё лёг, а? А ну ты простудишь себе брюхо, - ведь сляжешь на койку, да ещё, чего доброго, и помрёшь... Это, друже, не годится, - для спанья у тебя есть место в бараке. Тебе не сказали про это? Да ты и потный, и знобит тебя. Ну-ка, иди, я тебе кое-чего дам.

– Я с устатка, - пробормотал Орлов.

– Тем хуже. Надо беречь себя, - время опасное, а ты человек нужный.

Орлов молча прошел за доктором по коридору барака, молча выпил какое-то лекарство из одной рюмки, выпил ещё из другой, сморщился и плюнул.

– Ну, а теперь иди спи!
– И доктор начал переставлять по полу коридора свои длинные, тонкие ноги.

Орлов посмотрел ему вслед и вдруг, широко улыбнувшись, побежал за ним.

– Покорно благодарю, доктор!

– За что?
– остановился тот.

– За заботу. Теперь я буду стараться для вас во всю силу! Потому приятно мне ваше беспокойство... и... что я нужный человек... и вообще пок-корнейше благодарен!

Доктор пристально и с удивлением смотрел на взволнованное какой-то радостью лицо барачного служителя и тоже улыбнулся.

– Чудачина ты! А впрочем, ничего, - это всё славно у тебя выходит, искренно! Валяй, старайся во-всю; это не для меня будет, а для больных. Надо нам человека от болезни отбить, вырвать его из её лап - понимаешь? Ну, вот и давай стараться во всю силу победить болезнь. А пока - спи иди!