И мы пошли. Единственный метод, оставленный нам государством по удушению демократии — мы могли гонять членов Демсоюза, в пылу споров о судьбе Родины, сошедших с узкой асфальтовой дорожки на жалкую парковую траву. Самых оголтелых мы были вправе оштрафовать за порчу газонов, продав ему пресловутые штрафные талоны по рублю. Но демократы нашу правоту признавали, с травы сходили, а через пару часов это безобразие было закончено, и мы были распущены по домам. Возле дома я встретил лейтенанта Гаврилова, который хихикая, сообщил мне о новом заявлении, поданным моей неугомонной соседкой. На этот раз я был обвинен в психологическом терроре, выраженном в злостном топанье сапогами под дверью Аллы Никитичны, на протяжении всей ночи, что не давало возможности спать ни пожилой женщине, ни пожилой собаке.

— И что, Саша, прийти к тебе на «опорник», объяснительную дать? Что я в половину второго прихожу со службы и сразу спать, не имея возможности нагадить соседке.

— Не, я ей в ответ выкатил официальное предостережение о необходимости проживать по месту прописки, так она ко мне уже неделю не ходит.

— Молодец, креативно.

— Что?

— Я говорю, молодец, находчиво используешь законодательство.

— Ну да, я такой.

Понедельник начался… интересно. Пока зам по службе пытал сотрудников любимыми вопросами — основания считать гражданина подозреваемым и правила применения оружия, периодически срываясь, в гневе стуча кулаком по трибуне и патетически восклицая:

— Ну вот, подойдет к тебе на улице гражданин и спросит — кто считается подозреваемым, а ты двух слов связать не можешь.

Сотрудники привычно пригибались, прячась за участковыми в пером ряду. Вроде бы все шло, как обычно. Потом командир хмуро изрек:

— Ломов, Громов! С сегодняшнего дня заступаете на двадцать шестой пост. Карточку маршрута изучите и вперед. А там посмотрим.

Видя ободренного известием Ломова, я зашептал:

— Дим, что за пост, где?

— Увидишь сам — одними губами прошептал паскудник, и больше ничего не сказал.

— Вот смотри, наша территория от кукольного театра и туда, по улице. Вот квадрат «А», вот…

— В каком смысле квадрат?

— Здесь жил прошлый председатель обкома, сейчас живет нынешний, и куча шишек из обкома и облисполкома. Раньше здесь пост стоял постоянный, ну теперь просто наш маршрут проходит, но сам понимаешь…

— Ты откуда знаешь?

Дима, с видом москвича при встрече с жителем поселка Тайга, небрежно сказал:

— Я в этих дворах вырос, я здесь знаю все.

— Ну ладно, знаток, пошли.

Глава восьмая. Блок — пост «Сладкий».

Когда мы проходили по улице Октябрьского Переворота, Дима потянул меня за рукав, ныряя в огромную арку, ведущую в ничем не примечательный двор, затем подтолкнул к крыльцу пятиэтажного здания, судя по отсутствию балконов — типичному общежитию:

— Давай зайдем.

Меня передернуло. Я не люблю «общаги», с их вечной неустроенностью и разрухой, общими кухнями, где женщины, обремененные семьей, среди клубов густого пара и запаха вчерашних щей, кипятят в огромных чанах постельное белье. Покрытые ржавой слизью душевые, «одна на этаж» и уборные с ржавыми и ободранными унитазами, также не вызывают ни малейшего желания туда входить. Я открыл первую, затем внутреннюю дверь и остановился. Затемненный холл гудел невнятным шумом множества голосов. Свет давали только три ярких пятна. Огромный цветной телевизор на тумбе возле стены, окошко, из которого выглядывала пожилая женщина с какой-то медалью на толстой вязанной кофте, и узкий проход возле окна вахтера, в глубине которого был виден краешек ведущей вверх лестницы. Дима обогнал меня, спеша к бабуле, где в свойственной ему куртуазной манере, прорывающейся при общении с женщинами от восемнадцать до семидесяти пяти лет, начал процесс распускания перьев:

— Добрый вечер, разрешите представиться, старший поста, сержант…

Я огляделся. Напротив телевизора, как в солдатском клубе, были расставлены ряды жестких стульев, скрепленных по пять штук. В креслах сидело несколько парней, младшего призывного возраста, одетых в стиле: «Я у мамы гопник». Но эти типы были не оригинальны и мне не интересны. Два десятка юных девиц, чьи глаза загадочно блестели в свете телевизионного экрана вызвало во мне острый приступ спермотоксикоза. Светленькие, темненькие, и даже рыженькие, любого размера и комплекции, исподтишка, бросали полные любопытства взгляды на нежданных визитеров. В холле повисла романтическая тишина. Их кавалеры недовольно хмурились, явно не испытывая к нам теплых чувств. Я судорожно сглотнул и, чтобы избавиться от наваждения, шагнул к старшему, у которого с дамой, украшенной юбилейной медалью было полнейшее взаимное удовольствие от встречи:

— Так вы, мальчики, тут будете каждый день появляться? Ой, как хорошо. Что, четыре через два? Но все равно хорошо. А то вон, байстрюки — бабуля бесстрашно ткнула пальцем в сторону напряженно молчащих полукриминальных рож — каждый день лезут и лезут к нашим девчонкам. У меня, то, пройти не могут, я их, сволочей, гоняю. Так они, как стемнеет, так и лезут через окна по веревкам, простыням. Пристают к девчонкам, безобразят, пакостят. У нас на втором этаже сотрудники живут, так эти на третий лезут. На прошлой неделе один с веревки сорвался, ногу сломал… лежит в больнице, а эти все также лезут, жизнь ничему не учит.

— Здравствуйте, а как они веревки в окна закидывают? — мне стало любопытно, и я подтянулся поближе.

— Кто?

— Ну хулиганы ваши — я махнул рукой в сторону стульев.

— Что закидывают?

— Ну, веревки и простыни на третий этаж…

Но бабулька не смутилась:

— Так у нас всего пара шалашовок завелась, ну может три, но не больше четырех. Вот они пацанов и тягают, а так девочки у нас хорошие, порядочные. Вы кстати, не женаты?

Уверив представителя администрации общежития, что мы достаточно свободны, не сговариваясь, уселись в уголке, вытянув уставшие ноги.