Потом стал шевелить пальцами черной потрескавшейся ноги, долго разглядывал обломанные ногти и наконец спросил:

– Мабудь, вы - письмЕнный?

– А что?

– То, коли письменный, може, почитали бы книгу по покойнику?

Видимо, ему понравилось это предложение - веселая рябь прошла по его плюшевому лицу.

– Разве ж это не работа?
– говорил он, пряча карие зрачки.- Дали бы вам копиек десять, да еще и смертную рубаху покойникову.

– И - накормят,- вслух подумал я.

– А как же!

– Где покойник?

– У своей хате,- идемте?

Пошли встречу надсадному крику.

– Юфи-им... а, бо дай...

Встречу нам по мягкой дороге ползли тени, за кустами на реке шумела детвора, плескалась вода, кто-то строгал доску - в воздухе плавал всхлипывающий звук. Человек, не торопясь, сказал:

– Была читалка старушка - вот ведьма была! Свезли ее до города, ноги у нее отнялись... а надо бы - языку! Такая была надобная, только лаялась очень...

Черный щенок, величиною в большую жабу, подкатился на трех лапах под ноги нам, поднял хвост и грозно зарычал, нюхая воздух розовым детским носом.

– Тю!

Выскочила откуда-то сбоку молодая голоногая баба и, гневно всплеснув руками, закричала:

– Юфим, да я ж тебя зову, зову...

– Хиба ж я не слышу...

– Где ж ты был?

Мой спутник молча показал ей дулю и ввел меня во двор хаты, соседней с тою, у которой осталась голоногая женщина, истекая крепкой руганью и нелюбезными пожеланиями.

Две старухи сидели в двери маленькой хатки, одна - круглая, встрепанная, как разбитый ударами кожаный мяч, другая - костлявая, переломленная в спине, с темным сердитым лицом; у ног их лежала, вывалив тряпичный язык, большая, как овца, собака, с вытертою шерстью и красными слезящимися глазами.

Юфим подробно рассказал, как он меня встретил и на что я годен,- две пары глаз молча смотрели на него, одна старуха дергала головой на тонкой черной шее, другая, послушав, предложила мне:

– Седайте, я соберу вам вечеряти...

Маленький дворик густо зарос просвирняком и розетками подорожника, посреди него - телега без колес, с черными, как головни, концами осей. Гонят стадо, на хутор медленно льется широкий поток мягких звуков; изо всех углов двора ползут серые тени и ложатся на траву, отемняя ее.

– Все помрем, ненько,- уверенно говорит Юфим, постукивая трубкой о стену, а в воротах стоит голоногая, краснощекая баба и пониженным голосом спрашивает:

– Ты идешь или нет?

– Да надо ж сначала одно дело доделать, а потом...

Мне дали краюху хлеба, горшок молока - собака встала, положила на колени мои слюнявую, старую морду и, глядя в лицо мне тусклыми зрачками, словно спрашивает:

"Вкусно?"

Точно ветер вечерний шуршит сухою травой - стелется по двору хриплый голос горбатой старухи:

– Просишь-молишься: убави, боже, горя, а оно на тебя вдвое...

Темная, как судьба, она поводит длинной шеей, змеиная голова мерно, сонно качается, и вяло падают на землю, к ногам моим, однотонные, ветхие слова:

– Те работают сколько хочут, иншие - вовсе ничего не работают, а наши - больше сил своих, и нет им награды...

Слышен тихий шепот маленькой старухи:

– Наградит матерь божия... Она всех наградит...

Минута глубокого молчания.

Полновесное, оно кажется чреватым чем-то значительным: оно внушает уверенность, что сейчас рождаются какие-то важные мысли и скоро я услышу особенные слова.

– Я тебе скажу,- пытаясь выпрямить спину, говорит старуха,- был у моего человека между многих недругов один друг, Андрием звали, и когда не стало нам силы жить там, в дедовщине, на Донце,- заторкали, загрызли люди моего, аж до слез и немоты,- то пришел до нас Андрий и говорит: "Не опускать бы тебе, Яков, рук, земля - велика и везде дана человеку. Если здесь люди злы - это они от глупости и тесноты, и ты их за то не суди, живи просто: они - свое, а ты - свое! Тихо живи, а не уступай никому ничего и тогда одолеешь всех".

– Так и мой Василь говаривал часто: они - свое, а мы - свое...

– Ну да, хорошее слово не помрет, где ни скажи его - оно летит по всей земле, как ласточка...

– Это верно,- сказал Юфим, согласно кивая головою.- Это как раз так! Так и говорится: хорошее слово - Христово, а дурное - попово...

Резко вскинув голову, старуха захрипела:

– Не попово, а - твое... Ой, Юфим, седой ты, а говоришь не думая...

Тут вступила Юфимова баба - размахивая руками, точно держа в них решето, она начала торопливо сеять крикливые слова: