– А кто он?

Как всегда облизывая кончиком языка сухие, красивые губы, она ответила:

– Монашек один...

– Это - всего проще!
– вдруг живо воскликнул Вологонов.
– Это самое бы доступное уму.

Он долго и нимало не стесняясь подробностями, объяснял, почему именно монашек мог быть родителем Нилушки предпочтительно пред купцом и "межевым", говорил и, несвойственно для него, горячился; даже всплеснул руками, но тотчас же охнул от боли, сморщился и уже с упреком сказал женщине:

– Что же это ты раньше-то болтала?.. Эх, зря!

Фелицата, улыбаясь, присматривалась к старику, в карих зрачках её горел насмешливый и наглый огонёк.

– Я была тогда хорошая, всем желанная, сердца доброго, нрава весёлого, - пела она, жмурясь и притворно вздыхая.

– Монашек - это бо-ольшое обстоятельство!
– задумчиво сказал Антипа.

– Очень меня мужчины изыскивали для радостей своих, - вспоминала Фелицата.

Вологонов приподнялся, покрякивая, дёрнул её за рукав сатиновой кофты цвета бордо и строго сказал:

– Пойдём-ка ко мне, дело есть некакое!

Она усмехнулась, подмигнув мне, и - пошли: старик - бережно передвигая изуродованные ноги, женщина - точно примеряясь, как бы удобнее ей свалиться на левый бок.

С этого вечера почти ежедневно Фелицата приходила к Вологонову, часа по два они пили чай, и я слышал сквозь переборку неутомимый, поучающий мерный голос старика:

– А слушочки, слушки эти надобно пускать осторожно, с сомнением: говорит-де невразумительно, а кое-какой смысел - есть, и будто прорицает...

– Разумею...

– Потом сон какой-нибудь, к делу подходящий, надобно тебе увидать. Напримерно: исходит из претёмного леса старец некий, глаголет: "Фелицата, раба божия, грешница душесмрадная..."

– Ну, заскрипел...

– Помолчи, неразумие! Бывает - и хула над собою выгоднеполезней хвалы. Да, так значит, видишь-слышишь ты: "Фелицата, повелеваю тебе, - иди прямо и сделай то, о чём тебя встречный попросит!" Ну, ты и пошла бы, а он - тут и есть, монашек-то...

– А-а-а, - догадливо тянет женщина.

– То-то! Дурёха...

– Вот как, значит...

– Али я худу научил кого?

– Ну-ну-ну...

– У меня тут ума на тыщу человек да ещё с гаком...

– Это - известно, - согласилась Фелицата.

В другой раз Антипа сожалительно ворчал:

– Нехорошо, что слова у него всё простые! Не подходят они в эдаком деле, тут нужны слова тёмные, многозначные, - многозначность слов скорее внушит людям почтение-внимание к ним.

– Это - зачем?
– спросила Фелицата.

Вологонов сердито объяснил:

– Зачем, зачем! Почитать-то надо кого-нибудь али нет? Он почёту достоин, будучи вовсе безвредным для людей, да безвредные-то незаметны. И тебе надо заняться этим - учить его словам иных красок, помудрёней, позвончей...

– Да я не знаю никаких эдаких-то...

– Я те скажу, а ты, когда он спать ложится, внушай ему. Напримерно: "Адом исполнены - покайтесь!" Слова тут нужны церковные, строгие: "Душеубийцы, пожалейте бога, окаяннии!" Гляди, - не "окаянные", а "окаяннии"! Хоша... это, пожалуй, крутенько, негодно... Ну, да я сам займусь этим исподволь...

– Уж ты лучше сам...

Вологонов начал всё чаще останавливать Нилушку на улице, ласково внушая ему что-то, а иногда брал за руку, вёл к себе в комнату и там, угощая дурачка чем-то, просил сладко:

– Ну-кося, скажи: не торопитесь, людие? Ну?

– Фонарик, - кротко говорил Нилушка.

– Фонарик, говоришь? Н-да. Ну, ладно; скажи: фонарик я вам...

– Петь надо.

– Это ничего, пой, это очень подходяще! Однако и говорить надо тоже. Скажи-ка: круговращение Велиалово! Говори, ну?

– О-осподи, помилуй, - тихонько, задумчиво поёт дурачок и вдруг говорит ласковым голосом ребёнка:

– Помирать надо...

– На-ко, вот!
– огорчённо восклицает Вологонов.
– Бухнул чего! Это и без тебя. дружок, известно. поспеем, помрём. Воистину, глуп ты свыше всякой надобности в этом! Пустодействие выходит у нас. Ну-ко, выговори: пустодействие?

– Шобабаки...

– Собаки? Годится. Ах ты, цыплёнок!

– Шобабаки цыплёнками бегут туда-туда - ух!
– овраг...
– бормочет Нилушка, точно трёхлетний.