Оглушительно поёт канарейка, изумляя силою, скрытой в таком ничтожном комочке жёлтых перьев, крошечных мускулов и тоненьких, изящных косточек. Пение канарейки всегда напоминает мне рыдающий крик осла.

Буфетчик благодушен, словоохотлив и удивлён благополучием своего бытия. Я не заметил, когда он прервал где-то рассказ о "мамаше Кемских" и почему заговорил о себе.

– Мне судьба за всякую неприятность аккуратно платила удовольствием. С женой я жил семнадцать лет душа в душу, но при ней у меня болели зубы. И рвал я их и драл - ноют! А умерла жена - и зубы в тот же год перестали болеть. Значит, существует равновесие событий. Жаловаться - грех...

Он, очевидно, забыл, что зубы у него искусственные.

– Глядите, глядите, - вон тащится польский царь!

Посредине улицы двигается на кривых ногах большая охапка соломы, неумело связанная мочальной верёвкой, человека под соломой не видно, а только паучьи, тонкие ноги, на левой ноге штанина оторвана и видно голое, неестественно вывернутое колено.

– Вот-с, - говорит буфетчик и смеётся вежливым смешком:

– Хэ-хэ-хэ...

...Ночь. Сквозь деревья виден рыбий глаз луны и несколько далёких одна другой звёзд. Гудят провода телеграфа. Синеватый воздух над моей головою пахнет пылью и чем-то гнилым.

Предо мною двухэтажный дом с тремя облупленными колоннами по фасаду; зияют окна верхнего этажа; рамы из них выломаны, колоды - тоже, вывалилась и часть кирпичей; окна - зубчатые, рваные дыры, и кажется, что из них на улицу холодным дымом лезет густейшая тьма. Вокруг дома ничего нет - ни забора, ни служб; от широких ворот остались только кирпичные, обломанные столбы. Дом как будто выброшен из города на пустырь.

Пять окон; два из них тоже без рам, с выломанными косяками, заложены кирпичом. Сквозь мутное стекло одного из трёх, крайнего, просвечивает рыжеватое пятно лампы; это окно, несмотря на духоту, закрыто и даже забито снаружи доскою наискось: очевидно, рама сгнила и открыть её нельзя.

За окном - шумят; шум похож на лай и вой собак; кажется - кто-то плачет; два голоса наперебой кричат:

– Валет пик...

– Врёшь - король...

– Две копейки!

– На-ко, выкуси...

Из-за угла дома выползает призрачная фигура неопределённых форм, кажется, что она идёт на четвереньках. Присмотревшись - узнаю: это "мамаша Кемских"; она, согнувшись, подбирает что-то с земли, кладёт в подол; слышно, как она ворчит. Вот она подползла ко мне, почти наткнулась на мои ноги, стремительно выпрямилась и, бросая в меня щепками, прутьями, кричит:

– А-а, проклятый...

Это неестественный, нечеловеческий крик; человек не может, не должен так кричать.

Вблизи "мамаша Кемских" маленькая точно подросток, это, вероятно, потому, что она в одной рубахе. Сгибаясь под прямым углом, она хватает с земли пыль, сор, швыряет в меня и зовёт режущим голосом:

– Дети, дети...

Я слышу топот босых ног и ухожу; меня провожают раздражённые возгласы:

Тащи её...

– Э, дура...

– Кто её выпустил?

Молодой, неокрепший басок произносит слова сквернейшей русской ругани.

...Светает. Сижу на скамье городского бульвара и очень хочется спросить кого-то:

"А зачем это нужно - "мамаша Кемских" и подобные ей? Кому нужны бессмысленные страдания человека?"